Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

За те годы, пока Брукс работал над Винтиком, тот достиг впечатляющих результатов. Он научился распознавать лица и устанавливать зрительный контакт с людьми. Он умел бросать и ловить мяч, показывать на предметы и играть с пружинкой-слинки. Когда команда института играла рок-музыку, Винтик отбивал более или менее правильный ритм на барабане. Иногда робот демонстрировал «эмерджентное» поведение – новые действия, которые, казалось, естественным путем развивались из спонтанных реакций машины на окружающий мир. Как-то раз одна из аспиранток Брукса, Синтия Брези́л, встряхнула губку для маркерной доски; Винтик потянулся и дотронулся до нее. Удивленная, Брезил повторила свое действие, и Винтик снова прикоснулся к губке, как будто это была игра. Брукс был ошеломлен. Казалось, робот понял, что значит «действовать по очереди» – а ведь он не был запрограммирован на это. Брезил это было известно – она участвовала в разработке робота. Но на мгновение она, казалось, забыла об этом и, как выразился Брукс, «вела себя так, словно Винтик был чем-то бо́льшим, чем на самом деле». По словам Брукса, именно готовность Синтии воспринимать робота как «нечто большее, нежели то, чем он был на самом деле», вызвала в нем неожиданную реакцию. «Винтик оказался способен функционировать на более высоком уровне, чем предполагала его архитектура», – сказал он.

У Брезил тоже случилось прозрение: для того чтобы машины стали разумными, с ними нужно обращаться так, будто они разумны. Подобно тому как матери разговаривают со своими детьми, хотя и знают, что те пока не могут их понимать, социальное взаимодействие с роботами может помочь им развить те самые качества – намерения, желания, самосознание, – которые им ошибочно приписывают. Проблема с Винтиком состояла в том, что выглядел он довольно угрожающе: робот был очень высоким, и у него не было полноценного лица, поэтому люди не хотели относиться к нему как к человеку. Тогда Брезил решила создать своего собственного робота. Она взяла одну из запасных голов Винтика и внесла несколько важных изменений: удлинила шею, сделала розовый, похожий на ленточку рот и огромные голубые глаза, напоминавшие ей о малыше с этикетки детского питания «Гербер». Система моторов позволяла роботу поднимать брови и выразительно кривить губы.

Брезил назвала своего робота Кисмет. Она запрограммировала его таким образом, чтобы он мог распознавать в человеческом голосе эмоции – угрозу, спокойствие, заинтересованность – и реагировать на них соответствующим образом. Она разработала для робота протоязык – гибкий лексикон фонем без заранее установленных грамматических правил, похожий на детский лепет. Его голосовой синтезатор мог изменять высоту тона, длительность и интонацию «высказываний» в соответствии с эмоциями, которые он улавливал в голосе Брезил. Когда журналисты посещали лабораторию, они обычно отмечали, что она разговаривает с машиной как с маленьким ребенком. Брезил часто ловила себя на том, что разрывается между тем, что объективно знает о Кисмете, и тем, какие чувства тот у нее вызывает. Однажды она призналась журналисту, что скучает по роботу, когда ей приходится покидать лабораторию на целый день. «Мне почти стыдно говорить о Кисмете, – сказала она, – поскольку людям кажется странным, что я так привязалась к своему роботу».

Познакомившись с этими историями, я сразу вспомнила, какое тепло и материнскую заботу испытывала по отношению к Айбо. Но, увидев фотографии Кисмета в интернете, не почувствовала ни капли той нежности, которую Брезил, по ее словам, испытывала к своему созданию. Черты робота походили на человеческие лишь в самом общем смысле. У него не было кожи или имитирующей кожу гладкой поверхности: его лицо представляло собой сложную конструкцию из металлических элементов, к которым были кое-как прикручены губы и глаза, – как будто во время сборки о них забыли и приделали наспех в самом конце. Вероятно, эффект «жизнеподобия» – что бы это ни означало – появлялся в ходе живого взаимодействия с роботом. Возможно, мы действительно начинаем воспринимать объекты как личности, когда нам приходится вступать с ними в социальную связь, и появление интеллекта во многом зависит от нашей готовности относиться к объекту так, как будто он похож на нас. Именно это и утверждала теория Брукса о распределенном интеллекте. Сознание не «содержится» в мозге, как какое-то химическое вещество, оно возникает в ходе сложных взаимоотношений между субъектом и окружающим миром: отчасти алхимический процесс, отчасти иллюзия, отчасти – продукт совместной работы, в которой границы между «я» и «другим» стираются или переопределяются. Как выразился Брукс, «разум – в глазах смотрящего».

* * *