Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Позже я узнала, что за роботами постоянно наблюдал инженер: он сидел в кабинете в кампусе и отслеживал их перемещения на компьютерном экране. Если какой-то из роботов оказывался в затруднительном положении, инженер мог временно перевести его в режим ручного управления. Иными словами, невозможно было определить, действовали роботы самостоятельно или ими просто управляли на расстоянии. Возможно, то, что иногда казалось мне необъяснимо разумным поведением, таковым на самом деле и являлось: результатом осмысленных человеческих действий.

6

В своем эссе «Как научить камень говорить» Энни Диллард пишет, что на острове у побережья штата Вашингтон, недалеко от ее дома, обитает отшельник по имени Ларри: он живет один в хижине на скале и посвятил свою жизнь тому, чтобы научить камень говорить. Он держит камень, завернутый в кожу, у себя на полке и каждый день по несколько раз разворачивает его для «занятий». Диллард понятия не имеет, что происходит во время этих «занятий», но ей кажется, что каждый «урок» посвящен отдельному слову, например «чашка» или «дядя». Никто не подшучивает над этим предприятием; на самом деле все в городе, включая ее саму, относятся к усилиям Ларри с глубочайшим уважением. «Я желаю ему успеха, – пишет она. – Это во всех отношениях более благородная работа, чем торговля ботинками».

Начав с этой странной истории, Диллард переходит к длинному размышлению о расколдовывании природы. Если раньше мир был священным и чудесным местом, полным болтливых и общительных объектов – даже деревья и камни могли с нами разговаривать, – то теперь он стал немым. «Молчание природы – вот ее ответ, – пишет она, – и каждая песчинка нашего мира – частичка этой древней, безмолвной, неизменной материи». Временами мы тоскуем по древней космологии и идем на разнообразные ухищрения, чтобы уговорить природу вернуться к диалогу. Но Диллард оценивает эти перспективы крайне пессимистично. Околдованный мир, пишет она, – это «бродячий цирк, который мы сами изгнали из города». В эссе она творчески переосмысливает библейскую сцену, где Бог является блуждающим в изгнании израильтянам на горе Синай и до смерти пугает их своим громовым голосом. Люди умоляют его никогда больше не говорить, и он соглашается. Смысл ясен: мы сами так с собой поступили. Это мы настояли на том, чтобы духи ушли, мы сами изгнали себя из сада. «Трудно возместить ущерб, который мы причинили себе сами, – пишет Диллард, – и вернуть тех, кого мы сами же попросили уйти. Святые горы – и те хранят молчание. Мы потушили горящий куст и не можем снова его разжечь; мы тщетно чиркаем спичками под каждым зеленым деревом».

Эссе Диллард, как и ряд других текстов о расколдовывании мира, относит наше изгнание из Эдема не к веку Просвещения и научно-технической революции, а к гораздо более ранней эпохе – возникновению монотеизма. В конце концов, разве не идея образа Божьего, imago Dei – особой отмеченности Богом – внушила человечеству мысль, будто мы чем-то отличаемся от окружающей нас природы? После того как Бог в книге Бытия творит человека по собственному образу и подобию, он дарует Адаму «власть» над творением, навеки связывая исключительность человека с подчиненной ролью природы. Но Диллард задается действительно интересным вопросом: учитывая, что в фундаменте нашей культуры лежат иудео-христианские нарративы и основанные на них философские традиции, можем ли мы вернуться назад? Или эти нарративы настолько прочно встроены в генетический код наших онтологических представлений, что никакой возврат невозможен? Этот вопрос становится особенно сложным, когда речь идет о попытках создать жизнь из обычной материи – оживить наши собственные камни. В ортодоксальных формах иудаизма и христианства способность пробуждать к жизни инертную материю считается язычеством, колдовством или идолопоклонством.