Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Я заинтересовалась эмерджентностью за несколько лет до описываемых событий: эта идея показалась мне убедительной альтернативой редукционистскому материализму – то есть представлению о том, что любое явление можно объяснить, разобрав его на самые простые составные элементы. В науках о разуме такой ход мысли слишком часто приводил к абсурдному выводу: поскольку сознание нельзя наблюдать внутри мозга, его не существует. Эмерджентисты, напротив, считают, что сложную динамичную систему во многих случаях нельзя объяснить, обратившись к ее составным частям. Нельзя просто заглянуть в мозг с помощью магнитно-резонансного томографа и выделить определенную область или систему, отвечающую за сознание. Сознание – это структурный паттерн, возникающий на базе всей сложной системы, включая те ее элементы, которые не заключены в мозге, а распределены по телу.

Хотя в основе эмерджентизма лежит физикализм, критики часто обвиняют эмерджентистов в мистическом мышлении – особенно когда утверждается, что эмерджентные системы более высокого уровня способны контролировать или направлять физические процессы. Философ Марк А. Бедау, занимающийся проблемами искусственного интеллекта, утверждает, что идея эмерджентности в крайних своих вариантах «подозрительно напоминает магию», так как предполагает, что нематериальное свойство (сознание) способно каким-то образом воздействовать на материальную субстанцию (мозг). Более того, мало кому из эмерджентистов удалось сформулировать, какие именно структуры могут породить сознание у машин. Иногда утверждается, что сознание – это попросту одно из свойств, присущих «сложным» системам, но что именно представляет собой «сложность», остается под вопросом. Некоторые критики утверждают, что под вывеской «эмерджентизм» скрывается старый добрый витализм – учение о том, что мир приводится в движение некоей «жизненной силой» или «энергией», пронизывающей все сущее.

Вплоть до XVII века витализм был онтологическим стандартом практически во всех человеческих культурах: в большинстве случаев живительной силой считалась душа, которой наделены все существа, обладающие признаками жизни. Только после Декарта витализм пришлось оформить как научную теорию, опровергающую популярное мнение, что люди – это просто машины. Виталисты настаивали на том, что организм – нечто большее, чем совокупность его частей, что помимо физической структуры в нем должен существовать некий «жизненный принцип», или е́lan vital. Эта теория была убедительной отчасти потому, что интуитивно казалась верной. Машина всегда остается просто машиной, но мертвое животное – даже если все его физические органы остались нетронутыми – явно лишено чего-то, что когда-то делало его живым: жизни, тепла. Виталисты предположили, что этим принципом жизни, возможно, был эфир или электричество, и их попытки обнаружить эту таинственную субстанцию часто переходили в стремление воссоздать ее искусственно. Итальянский ученый Луиджи Гальвани провел ряд широко известных экспериментов, в которых пытался оживить отделенные от тела лягушачьи лапки с помощью электрического тока. Отчеты об этих экспериментах входили в число научной литературы, на которую опиралась Мэри Шелли, когда писала «Франкенштейна»; его главный герой – безумный ученый, поднаторевший в виталистской философии своего времени.

Хотя эмерджентизм занимается в первую очередь происхождением сознания, а не жизни как таковой, он разделяет с витализмом одно и то же уязвимое место: идею о том, что «нечто» может возникнуть из «ничего». И эмерджентизм, и витализм предполагают существование некоей незримой силы, которая действует внутри машины, будто вселившийся в нее призрак. Когда я читала о работе Брукса и его команды в Массачусетском технологическом институте, у меня часто возникало ощущение, что они занимаются своего рода алхимией, продолжая дело магов-виталистов, вдохновивших Виктора Франкенштейна оживить свое творение из мертвой материи, и теперь рискуют столкнуться с теми же угрозами. В конечном счете самое мистическое в идее эмерджентности – это следующий из нее вывод, что мы можем не до конца понимать вещи, которые создаем. На протяжении десятилетий критики утверждали, что искусственный интеллект – то есть машинный интеллект, функционально неотличимый от человеческого, – невозможен, поскольку мы еще не знаем, как работает человеческий мозг. Но эмерджентные феномены в природе демонстрируют, что сложные системы могут самоорганизовываться самым неожиданным образом, не опираясь на какой-то «план» или «замысел». Порядок может возникнуть из хаоса. В сфере машинного интеллекта сохраняется надежда, что, если мы сложим все кирпичики в правильном порядке – додумавшись до верного решения задачи или просто по чистой случайности, – сознание возникнет само собой как побочный эффект сложности. Однажды природа вмешается и доведет работу до конца.