Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Само собой разумеется, что гипотеза мультивселенной в любом из ее вариантов остается чисто теоретической: мы не можем наблюдать эти другие вселенные или еще как-то доказать, что они существуют. Я давно задавалась вопросом, не являются ли эти построения всего лишь отчаянными попытками избавиться от воспринимающего субъекта, – такие уловки стоят у истоков многих популярных теорий сознания и искусственного интеллекта. Но я не собиралась вступать в дебаты с физиком из ЦЕРН о том, насколько обоснованна его позиция. Поэтому я сказала лишь, что теория мультивселенной тоже требует изрядной доли веры.

Физик тяжело вздохнул: я поняла, что задела его за живое. За это теоретическую физику обычно и критикуют, сказал он. Некоторые, добавил он, добиваются, чтобы проектам вроде Большого адронного коллайдера уре́зали финансирование: по их мнению, ученые там занимаются не наукой, а спекуляциями. Но мы говорим о вещах, которые можно проверить эмпирическим путем. Сегодня технологий для этого еще не существует, но со временем они появятся. Правда, продолжал он, заключается в том, что люди возражают против этих концепций не потому, что они теоретические, а потому, что им не нравятся выводы, которые из них следуют. Многие из недавних открытий квантовой физики подорвали нашу веру в человеческую исключительность. Стало ясно, что мы – не главные герои в космической драме, а всего лишь вре́менные сгустки вибраций в фундаментальных квантовых полях: «А люди хотят верить, что жизнь имеет смысл, что человечество стоит в центре бытия». Он посмотрел прямо на меня и добавил: «Вот почему религия остается такой соблазнительной даже сейчас, в современном мире».

Я как раз пыталась вспомнить слова Нильса Бора – он однажды сказал что-то подходящее о физике и религии, – когда архитектор резко повернулся ко мне и признался, что шведы вроде него испытывают дискомфорт от разговоров о религии. «О нас часто говорят, – сказал он, – что мы скорее будем обсуждать свою сексуальность или гигиенические привычки, чем вопросы веры». Однако, продолжал архитектор, когда ему приходилось задумываться о Вселенной, размышляя о непостижимости космоса и о том, что таких космосов, возможно, существует множество, он не может не испытывать религиозное благоговение. «Надеюсь, вы простите меня за вольное использование этого слова», – сказал он. Он лишь имел в виду, что в такие моменты испытывал своего рода трансцендентное переживание, выход за пределы своего «я». Само собой, ни один человек, изучавший современную физику, не смог бы в итоге прийти к выводу, что Вселенная как-то зависит от нашего существования и создана для нашего удобства. В сравнении с ее головокружительными масштабами мы – не более чем крошечные букашки.

Пока архитектор говорил, мне казалось, что он, вдохновленный своим воображением, возносится ввысь, в самые дальние пределы космоса, наблюдая, как Земля становится все меньше и меньше, пока не сожмется в один-единственный пиксель. Арендт однажды назвала вид на Землю из космоса «архимедовой точкой», отсылая к известной истории о том, как Архимед однажды заявил, что мог бы сдвинуть саму Землю, «если бы ему дали еще одну – чтобы было на чем стоять». Арендт считала это идеальной метафорой того, как наука стремится выйти за пределы человеческого, возможно, даже за пределы пространства и времени, чтобы лучше понять наше место во Вселенной. Научная точка зрения, писала она, пытается представить все, что происходит в мире, как результат действия «закон[ов], область действия которых в принципе превосходит воспринимающую силу и диапазон человеческого чувственного опыта… дальше, чем череда поколений рода человеческого на Земле, дальше, чем возникновение органической жизни, даже дальше возникновения самой Земли»[44]. Возможно, именно это сделало теорию мультивселенной и ей подобные такими привлекательными: они в буквальном смысле предлагали нам «еще одну» (и не одну!) Землю, «чтобы нам было на чем стоять» – и мы смогли рассмотреть весь наш мир со стороны.

* * *