Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Стоя у могилы Кьеркегора и глядя на надгробие, я подумала, что это еще одно эхо, еще одно странное совпадение. Кьеркегор тоже был одержим идеей парадокса и его связи с истиной. Но я быстро повернула назад с этой заколдованной тропинки. Бор, как и большинство датских студентов, должен был читать Кьеркегора в школе. Неудивительно, что воспоминания об этих философских представлениях проникли в его интерпретацию физики, даже если он сам никогда не признавал и не осознавал этого влияния. Идеи не берутся из ниоткуда – они передаются по наследству, кочуют из одного места в другое. Как и Бор, Кьеркегор ставил субъективную истину выше объективных философских систем. «Страх и трепет» был написан, по сути, как аргумент в споре с философией Гегеля, которая пользовалась в то время большой популярностью и пыталась быть своего рода «теорией всего» – объективным, рациональным и безличным взглядом на историю. Кьеркегор, напротив, настаивал, что постичь истину можно только через «страстную обращенность внутрь», признавая ограниченность человеческого восприятия. Именно иррациональность решения Авраама – его готовность принести в жертву собственного сына – сделала этот поступок совершенным актом веры. Бог сообщил ему личную истину, и он поверил, что она истинна для него, даже если не универсальна.

Когда я была студенткой богословия, эта логика показалась мне отвратительной. Если частные божественные повеления могут отменить разумные этические предписания, то так можно оправдать любой варварский поступок. Как вообще можно быть уверенным, что к нам обращается глас Божий, а не другие, более сомнительные голоса? Я вдруг поняла, что в этих вопросах, о которых я не вспоминала уже много лет, проглядывала та же тревога, что и в моих нынешних размышлениях о роли субъекта в науке. Субъективность оказалась ненадежной. Наш разум был загадкой для нас самих, а еще он был подвержен заблуждениям, падок на лесть и эгоистичный самообман. Если мы действительно живем в иррациональной и парадоксальной Вселенной, если мы и впрямь можем рассуждать о реальности, только говоря о самих себе, то как мы можем быть уверены, что наши наблюдения не скрывают под собой корыстную подоплеку? Может быть, мы просто рассказываем себе истории, которые льстят нашему эго?

Вопрос о субъективности очень беспокоил меня тем летом. Еще весной один журнал заказал мне рецензию на несколько новых книг о сознании. Все авторы были мужчинами, и меня удивило, как часто они признавались, что к выбору того, какой теории сознания придерживаться, их подтолкнули личные мотивы. Для двоих из них – странная параллель – таким мотивом стало желание расторгнуть брак. Первой из этих книг была «Из моей головы» (2018) Тима Паркса – писателя, который стал сторонником теории распределенного сознания. Эта теория, не получившая широкого признания, гласит, что сознание находится не только в мозге, но и в объекте восприятия. Паркс писал, что впервые заинтересовался этой теорией примерно в то время, когда ушел от жены к более молодой женщине, – решение, которое его друзья объясняли кризисом среднего возраста. Он считал, что проблема была в его браке, то есть в объективном внешнем мире, тогда как все остальные настаивали, что она была у него голове. «Думаю, после всех этих событий в моей жизни, – писал он, – меня не могла не заинтересовать теория сознания и восприятия, уделяющая особое внимание ощущениям и личному опыту».

Следующим автором был Кристоф Кох – один из ведущих нейробиологов, посвятивший целую главу в своих мемуарах вопросу о свободе воли, которой, по его мнению, не существует. Позже, в заключительной главе, он признался, что заинтересовался этим вопросом вскоре после развода с женой. По его словам, она пожертвовала своей карьерой ради воспитания детей, что позволило ему вести роскошную жизнь – добиться профессионального признания, регулярно путешествовать и так далее. Вскоре после того как дети покинули дом ради учебы в колледже, их брак стал трещать по швам. Кристофом овладели странные чувства, он «не мог их контролировать» и оказался «в плену у собственного бессознательного». (В книге не уточняется, что это были за чувства, хотя нетрудно догадаться, что речь идет о влюбленности в другую женщину.) За стремлением найти ответ на вопрос о свободе воли стояла попытка «примириться со своими поступками». «Из прочитанного я сделал вывод, что куда менее свободен, чем мне кажется, – пишет Кох. – На меня влияют мириады событий и врожденных склонностей».