Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Не знаю, насколько подобное понимание физики убедительнее, чем теория мультивселенной, – как непосвященная, знакомая лишь с основами этой науки, я не в том положении, чтобы высказывать экспертные мнения, – но взгляды Бора давно меня занимают из-за того, какие философские выводы из них следуют. Вопрос о разуме и его потенциальных границах впервые заинтересовал меня как богословская проблема. Тексты, которые я изучала в колледже, особенно на продвинутых курсах по реформатскому богословию, настаивали, что Бог непознаваем, выше человеческого понимания. Мы можем трактовать вечные истины, только глядя на них «сквозь тусклое стекло», как выразился апостол Павел, через кривую линзу, которая искажает наше несовершенное земное зрение. Хотя Бор не был религиозен, он однажды заметил, что парадоксы были неотъемлемой частью религиозных притч и коанов, поскольку кажущиеся противоречивыми утверждения необходимы, чтобы преодолеть пропасть между человеческой и духовной сферами. «Тот факт, что религии на протяжении веков говорили символами, притчами и парадоксами, означает лишь то, что нет других способов постичь реальность, к которой они обращаются», – сказал он.

Это и была та самая цитата, которую я пыталась вспомнить прошлым вечером на банкете. Она прозвучала в разговоре с Гейзенбергом после конференции в Сольвее в 1927 году (так, по крайней мере, вспоминал Гейзенберг), и в тот вечер она впервые поразила меня своей глубиной. Сам Христос был мастером парадокса: он утверждал, что слабость – это форма силы, что жизнь можно сберечь через смерть, что человек может обрести богатство, раздав свое имущество. На самом деле в самой идее воплощения есть что-то от квантовой физики. Что́ есть ипостасное единство – иными словами, представление о том, что Христос одновременно был и Богом, и человеком, – как не парадокс наподобие корпускулярно-волнового дуализма? Он тоже любил интеллектуальные игры и часто предлагал вопрошающему самостоятельно ответить на собственный вопрос. Когда ученики спрашивали его, был ли он сыном Бога, Христос отвечал: «А вы за кого почитаете меня?» – как будто это вера наблюдателя определяла, кто он – человек или божество.

Дорожки кладбища давно заросли, вдоль них возвышались стройные хвойные деревья, отяжелевшие от дождя. Я толкала велосипед, слегка наклонившись вперед, а когда подняла голову, поняла, что снова нахожусь у входа. Я описала круг. Вновь сверившись с картой – я точно следовала маршруту, – двинулась в том направлении, откуда пришла, надеясь добраться до могилы с противоположной стороны. И почти сразу заблудилась. На дорожках не было указателей, и рядом не оказалось никого, к кому можно было бы обратиться за помощью, – единственный человек, которого я встретила в тот день на кладбище, женщина с зонтиком, толкавшая перед собой детскую коляску, куда-то скрылась. Я продолжала идти, хотя и с крепнущей уверенностью, что от поисков придется отказаться. Но тут я вышла на поляну, где стоял большой каменный памятник, окруженный оградой. Должно быть, это он и есть. Но, подойдя ближе к могиле, я поняла, что ошиблась. Это был не Нильс Бор. Это была могила Сёрена Кьеркегора.

Дождь к тому времени перестал, и, когда я стояла перед надгробием, траву слегка колыхал легкий ветерок. Я достала телефон и, словно прилежная школьница, сделала снимок, как бы оправдывая свое присутствие у могилы умершего лютеранского философа. Трудно было не заметить иронию ситуации. Казалось, мои мысли, которые, пока я ходила по кладбищу, переключились с физики на религию, направили меня к этому месту в соответствии с какой-то таинственной логикой тела. Кьеркегор был одним из немногих философов, обязательных к прочтению в библейском колледже, и именно он был ответственен, по крайней мере частично, за мои самые первые сомнения. Все началось с его книги «Страх и трепет», трактата о библейском предании, в котором Бог повелевает Аврааму убить своего сына, Исаака, – чтобы отменить этот приказ в самый последний момент. Христианская традиция толкует это повеление как испытание покорности, но, как отмечает Кьеркегор, Авраам не знал, что это всего лишь испытание, и должен был принять слова Бога за чистую монету. То, о чем просил его Бог, противоречило всем существующим этическим системам, включая неписаные законы естественного права. Он столкнулся с совершенно парадоксальной дилеммой: повинуясь Богу, он должен был совершить морально предосудительный поступок.