Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Но если Вселенная представляет собой огромный компьютер, то, возможно, информация, из которой состоит ткань космоса, хранится на каком-то физическом носителе – например, жестком диске. Мы никак не можем его увидеть или обнаружить, ведь он существует не в нашем мире, а во вселенной программистов, которые его создали. Все, что мы могли бы заметить, – это его высокоуровневая структура, абстрактные закономерности и законы, которые являются частью его программного обеспечения. Другими словами, гипотеза симуляции могла бы объяснить, почему наша Вселенная пронизана отчетливыми паттернами и математическими закономерностями, а также помочь нам сделать предположение, на чем они основываются. Возможно, Галилей был не так уж далек от истины, когда представлял себе Вселенную как книгу, написанную Богом на языке математики. Вселенная была программным обеспечением, написанным программистами на двоичном языке кода.

Кроме того, гипотеза симуляции предлагает эффектное решение проблемы измерения, опираясь на аналогию с компьютерными играми и виртуальной реальностью, где объекты генерируются только по мере необходимости, когда игрок взаимодействует с ними. Готовясь к конференции, я встретила высказывание исследователя NASA Рича Террила, который именно это и утверждал. «Ученые из кожи вон лезут, чтобы исключить идею о том, что нам нужен сознательный наблюдатель, – сказал он в интервью The Guardian. – А может быть, решение в том и состоит, что нам не обойтись без сознательного наблюдателя – вроде игрока в видеоигре». Чем больше я перебирала эти теории, как детальки пазла, тем убедительнее они начинали казаться. Видимо, какая-то часть меня все еще жаждала вернуться к докоперниканскому мировоззрению, в котором меня воспитывали, – ко Вселенной, где люди были вершиной творения и жили под присмотром заботливого Творца, создавшего их по своему образу и подобию. Быть может, гипотеза Бострома отчасти обязана своим успехом тому, что снова помещает человека в центр Вселенной. Она дает нам возможность вновь поверить в то, что мы находимся в центре событий, что наша жизнь имеет космическое значение и смысл. Это и имела в виду физик-теоретик из Гарварда Лиза Рэндалл, когда ее спросили, жизнеспособна ли теория Бострома. «Каким же самомнением надо обладать, – сказала она, – чтобы думать, что кому-то потребовалось нас симулировать!»

Конечно, если довести теорию Бострома до логического завершения, то этот аргумент окажется не таким уж железным. По Бострому, крайне маловероятно, что наш мир – единственная смоделированная Вселенная. Любая цивилизация, достаточно развитая для создания подобных микрокосмов, скорее всего, создала бы миллионы подобных миров, каждый с небольшими отличиями от остальных. Возможно даже, что эти искусственные миры по мере их цивилизационного и технологического развития научатся создавать собственные симуляции – получится бесконечный ряд миров, вложенных один в другой наподобие матрешки. Такое ви́дение космоса больше всего напоминало теорию мультивселенной. Наша Вселенная была лишь одним из множества возможных миров, каждый из которых, вероятно, имеет свой собственный набор физических законов, воплощающих все возможные варианты реальности.

Ирония, которую я осознала не сразу, заключалась в том, что тезис Бострома, по сути, ничего не объясняет ни в устройстве Вселенной, ни в ее происхождении. По-настоящему бесконечной эта цепочка миров быть не может – предполагается, что где-то есть изначальный, базовый, уровень реальности, где находятся или находились первые постлюди, создавшие первую технологическую симуляцию. Но эти постлюди были всего лишь нашими потомками – или потомками какого-то другого вида, развивавшегося на другой планете, и поэтому вопрос о происхождении Вселенной остается открытым: мы просто отступили на шаг назад. Откуда же взялась та первая, изначальная, Вселенная?

* * *

После конференции прошло уже несколько дней, но мне по-прежнему не давал покоя вопрос о моей собственной метафоре – вопрос, на который я не смогла ответить во время своего выступления. Я думала о нем в день, когда возвращалась домой, стоя в бесконечных очередях на паспортный контроль посреди залитых солнцем международных аэропортов. Если быть честной, я сказала бы, что больше не верю в метафоры. Все они, религиозные или научные, обманчивы и потворствуют человеческим желаниям. Кроме того, как беспристрастному критику, мне не положено выбирать определенную позицию или предлагать ответы на сложные вопросы. Вот что меня тогда беспокоило, поняла я. Мужчина перевел внимание на меня и мои убеждения, а я вовсе не собиралась о них распространяться.

Я поделилась личными подробностями о своем религиозном прошлом только для того, чтобы подтвердить свой авторитет в этой области. Такое происходило со мной бесчисленное множество раз. Как только я приоткрывала маленькую щель в свою жизнь, людей начинала больше интересовать моя личная история – человека, оставившего религию, – чем идеи, которыми я занималась.