Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Конечно, жаловаться на это было глупо. Я всегда пишу от первого лица, хотя это иногда вызывает у меня противоречивые чувства. Многие относятся к личным эссе с пренебрежением, как к чему-то несерьезному или эгоистичному, о чем я вспоминаю каждый раз, когда мой палец тянется к букве «я» на клавиатуре – это единственная клавиша, с которой стерлась буква, видимо, от слишком частого использования. В прошлом я не раз решала обратиться к «чистой» журналистике или критике – объективным формам, не требующим личного отношения. Но каждый раз, когда я пыталась это сделать, происходило что-то странное. В какой-то момент процесс стопорился; я никак не могла сформулировать идею или аргумент – или, точнее, аргументация постоянно менялась. Когда пишешь беспристрастно, погружаясь в мир чистых, ничем не опосредованных идей, возможным оказывается все, и это обилие альтернатив сбивало меня с толку. Я слишком отчетливо чувствовала, что имею дело именно со словами и могу манипулировать ими бесконечно – так же, как можно манипулировать числами, не привязанными к каким-то конкретным объектам. Наверное, я начинала воспринимать язык так, как машины воспринимают информацию: как чистую структуру, состоящую из бессмысленных символов. И всякий раз единственным выходом из этого тупика оказывался личный взгляд. Только когда я начинала соотносить идеи, о которых писала, с самой собой и со своим жизненным опытом, ко мне возвращалась способность внятно формулировать аргументы. Слова снова обретали смысл, а не оставались пустыми оболочками без всякого содержания.

Я понимала, что это моя личная причуда. Другим, безусловно, удавалось обильно писать такого рода «объективные» тексты, не сталкиваясь с подобными проблемами. Но я не могла отделаться от ощущения, что в этих затруднениях было заключено нечто важное. Для меня мое «я» было не проявлением высокомерия, а необходимым ограничением. Это был способ сузить рамки моих представлений и признать, что я говорю с определенной позиции – из той скромной и приземленной точки, которую мы называем «точкой зрения».

Возможно – если я могу рискнуть и использовать метафору, – что-то вроде этого и имел в виду Бор, когда заметил, что люди не способны понять мир за пределами «наших неизбежно предвзятых концептуальных рамок». И возможно, именно поэтому теория мультивселенной и другие попытки выйти за пределы антропоцентризма часто кажутся мне не совсем честными: я вижу в них то самое высокомерие, от которого они якобы хотят избавиться. Не существует архимедовой точки опоры, откуда открывается чисто объективная перспектива, позволяющая нам выйти за пределы наших интересов и увидеть мир сверху, как видел его когда-то Бог. Именно человеческая точка зрения задает наши взаимоотношения с окружающим миром и устанавливает необходимые ограничения, которые требуются для его осмысления. И это правда – независимо от того, какая интерпретация физики в конечном счете окажется верной. Именно Макс Планк, который из всех пионеров квантовой физики больше всего противился мысли о том, что нам недоступен подлинно объективный взгляд на мир, в итоге признал, что центральные проблемы физики всегда были «рефлексивными». «Наука не может разгадать главную тайну природы, – написал он в 1932 году. – Это связано с тем, что в конечном счете мы сами являемся частью природы, а значит, и тайны, которую пытаемся разгадать».

* * *

С гипотезой симуляции Бострома я познакомилась десять лет назад, в конце жаркого и безумно долгого чикагского лета. Часто жара была настолько невыносимой, что улицы оставались пустыми до захода солнца, когда люди выносили шезлонги на тротуар, а дети срывали крышки с пожарных гидрантов, чтобы залить водой тротуары. По выходным я сидела с ноутбуком на полу своей квартиры, прямо под оконным кондиционером, и просматривала форумы, посвященные трансгуманизму; там-то я впервые и обнаружила статью Бострома. Его аргументы не показались мне особенно убедительными. Технологические предпосылки, на которых он основывался, – закон Мура, постгуманизм – все еще оставались для меня туманными, и его теория казалась вдохновленной не столько статистической строгостью, сколько научной фантастикой или теоретизированием французских постструктуралистов.