Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Возможно, к тому времени грань между прогнозом и контролем полностью растворится и уже невозможно будет провести четкую линию между индивидуальной волей и неумолимой логикой потока кликов, между желанием и страхом. Исследование, опубликованное несколько лет назад в журнале Berkeley Technology Law Review, показало, что после разоблачений правительственной слежки Эдвардом Сноуденом резко снизилось количество поисковых запросов, связанных с терроризмом, – таких, например, как «Аль-Каида»[70], «Хезболла», «грязная бомба», «химическое оружие» и «джихад». Дело, конечно, не в том, что люди вдруг перестали интересоваться терроризмом. Скорее это был акт самоцензуры: все начали понимать, что их поисковые запросы отслеживаются. Спустя год количество подобных запросов продолжало снижаться, хотя свидетельств того, что люди подвергались судебному преследованию или наказанию за свои поисковые запросы, было исчезающе мало. Иными словами, люди вели себя так не из-за страха: просто логика государственной слежки впиталась в само их поведение. Со стороны это могло показаться свободным выбором. Именно такие случаи заставляют вспомнить замечание Вебера о протестантской тревоге. Проблема не только в том, что прогнозы влияют на поведение. Мы не знаем, что властям предержащим о нас известно и какие наши поступки отслеживаются и ставятся на учет, – в этом и состоит подлинное могущество системы. Если человек не может понять, считают ли власти, что он представляет для них угрозу, то сделает все возможное, чтобы доказать свою невиновность, иной раз выходя за рамки разумного или требуемого. Остается неясным, сознают ли эту динамику разработчики прогностических технологий или они всего лишь бездумно, как алгоритмы, воспроизводят исторический паттерн. Первая прогностическая GPS-программа, разработанная Microsoft, называлась Predestination («Предопределение») – и иногда хочется, чтобы это название оказалась мрачной шуткой разработчиков, а не свидетельством абсолютной исторической амнезии.

* * *

Весь последний год обучения в библейском колледже я, фигурально выражаясь, играла в шахматы с кальвинистским Богом, выискивая его слабости.

Я была полна решимости найти уязвимое место в неумолимой логике кальвиновской доктрины. Понимая, что несуществование Бога доказать невозможно, я все равно была уверена, что сумею разоблачить несправедливость божественного замысла. Я начала обкатывать свои аргументы в рамках формальной экзегезы, и профессора ниспровергали их с почти садистским удовольствием. Проверенные работы были исчерканы красной ручкой, а заметки на полях становились все более резкими. БОГ ЕСТЬ СУВЕРЕН, – написал один профессор заглавными буквами. – ОН НЕ ОБЯЗАН С ВАМИ ОБЪЯСНЯТЬСЯ. Если бы речь шла о традиционных структурах власти, с которыми обычно сталкиваются в колледже, таких как капитализм или патриархат, я вооружилась бы дубиной теории и уверенностью, что понимание того, как функционирует власть, позволяет с ней бороться. Но номиналистского Бога нельзя победить с помощью рациональных аргументов, как нельзя победить сверхразумный алгоритм в игре в го. Оставалось только покориться и сдаться.

Примерно так все и закончилось. Я перестала задавать вопросы, которые, как мне было известно, назовут «вызывающими» и проигнорируют. В письменных работах я использовала те аргументы, которых от меня ожидали, и это вернуло мне благосклонность профессоров. Я механически двигалась вместе с остальными студентами, просыпаясь до рассвета, чтобы весь день сидеть в лекционных залах без окон и конспектировать заветы отцов Церкви. Каждое утро я посещала часовню в святилище, стояла перед огромным органом Möller Opus и пела гимны Богу, чье лицо стало таким же пустым, как китовья ухмылка органных труб. Пытаясь молиться, я чувствовала себя неудачницей, которая не может общаться с божеством, если не придать ему благостный человекоподобный облик. Я вспомнила – сначала с тоской, а потом со стыдом – те ночи в старших классах, когда я часами разговаривала с Богом, как с другом по переписке. Стоя на коленях в тишине своей комнаты в общежитии, я слышала лишь насмешливого Бога из псалмов: Ты подумал, что Я такой же, как ты[71].