Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

В школе предлагался всего один курс по литературе, и я записалась на него в том семестре в качестве факультатива. Мы читали К. С. Льюиса, Грэма Грина, Сюсаку Эндо, а в конце семестра, в качестве кульминации, «Братьев Карамазовых». Я тогда ничего не знала о Достоевском и русской литературе, и перед чтением мы почти не изучали исторический контекст. Думаю, недостаток предметных знаний в итоге только способствовал полному погружению в текст. Не имея никакого представления о социальных и политических проблемах России XIX века, я воспринимала идеи романа только как рассуждения о божественной справедливости и о том, стоит ли быть религиозным, – а эти вопросы постоянно преследовали меня той весной. Именно Иван Карамазов, вымышленный персонаж, сумел озвучить то, что я до сих пор не решалась не только произнести вслух, но даже помыслить.

Сцена, о которой я говорю, происходит в середине романа. Иван, атеист и интеллигент, встречается в трактире со своим братом Алешей, послушником в монастыре (даже в кабак он приходит в рясе). Братья много лет не общались и в этот день впервые с детства встретились, чтобы поговорить по душам. Несмотря на идеологические разногласия, их объединяют взаимное уважение и любопытство к убеждениям друг друга. Иван, кажется, особенно хочет обсудить с братом «вечные истины» и достоинства веры, однако начинает свой монолог со странного отступления.

Хотя у него репутация атеиста, говорит Иван, нельзя сказать, что он не верит в Бога. Аргументы против существования Бога его не интересуют, ведь любой, кто задумывался над этим вопросом, знает, что такие вещи «совершено несвойственны нашему уму». Он даже готов поверить в божественный замысел. Если Бог существует, говорит Иван, то его разум невообразимо превосходит наш, и поэтому божественная справедливость должна быть непостижима для «малосильного и маленького, как атом, человеческого эвклидовского ума». Чтобы подчеркнуть этот тезис, Иван обращается к аналогии из физики XIX века:

Если Бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее по эвклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства. Между тем находились и находятся даже и теперь геометры и философы и даже из замечательнейших, которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная, или еще обширнее, – все бытие было создано лишь по эвклидовой геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые по Эвклиду ни за что не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности[72].

Иван здесь ссылается на работы Николая Лобачевского – русского математика, ставшего основоположником гиперболической геометрии – новой формы теоретической физики, которая одной из первых поставила под сомнение ньютоновскую механику (в конечном счете теория Лобачевского будет положена в основу теории относительности Эйнштейна). Пятая аксиома Евклида гласит, что параллельные прямые никогда не пересекаются, но Лобачевский доказал, что эту аксиому можно модифицировать и геометрия при этом останется непротиворечивой. Скорее всего, Достоевский узнал об этом из статьи Германа фон Гельмгольца, в которой теория Лобачевского обсуждалась наряду с возможностью существования четырехмерной Вселенной, – эта статья тогда занимала умы российских интеллектуалов. Достоевского прежде всего интересовали философские последствия открытия – что геометрические аксиомы не являются априорными трансцендентальными формами разума, а, напротив, настолько парадоксальны и недоступны для человеческого восприятия, что их невозможно даже вообразить. Хотя в то время я не знала всех этих исторических подробностей, мне не составило труда понять основную мысль Ивана. «Я, голубчик, решил так, что если я даже этого не могу понять, то где ж мне про Бога понять, – говорит он. – Все это вопросы совершенно несвойственные уму, созданному с понятием лишь о трех измерениях».