Больная реальность. Насилие в историях и портретах, написанных хирургом

Усадив новую пациентку в кресло для осмотра, я попросил убрать платок с головы. Увиденное привело меня в ужас. Ее лицо было поделено на две половины одной большой незаживающей раной. Я отчаянно пытался скрыть свой испуг, но вышло плохо. Из-за панического страха перед своей беспомощностью как врача у меня не получалось в начале разговора сконцентрироваться на вопросах, которые я обычно задаю пациентам.

– Что… Как это… Это… Как это произошло? – растерянно только и выговорил я.

– Топором, – коротко ответила пациентка.

Потеряв концентрацию еще больше, я попытался хотя бы на глаз определить давность травмы. Рана в области лба и спинки носа была открытой, но по ее краям на всем протяжении были видны грануляции[17]. Обычно это свидетельствует о том, что рана не свежая. «Почему она не обратилась за помощью сразу же после получения травмы? – недоумевал я. – Как получила она такую травму? Уж точно не несчастный случай».

– Когда травма произошла? – наконец спросил я.

– А месяца, наверное, полтора назад, я точно не могу сказать.

– Почему сразу не обратились?

– Меня месяц удерживали в плену, – спокойно продолжала отвечать пациентка.

– Кто удерживал?

– Сожитель.

Пациентка отвечала короткими фразами, так что я ничего не понимал и с каждым вопросом пытался вытянуть больше информации – буквально по слову. Наконец я потерял терпение и раздраженно спросил:

– Вы можете мне нормально объяснить, что с вами случилось?

– Мужик меня, сожитель мой, топором порубил пьяный. Потом удерживал около месяца в погребе. Я пару недель назад освободилась из плена, обратилась сначала в одну поликлинику, меня там не стали принимать без документов, потом в другую, там тоже без полиса не приняли. Ну вот сейчас я по скорой помощи к вам попала.

Время было половина второго – через тридцать минут мне нужно быть на приеме в стоматологической поликлинике. Поскольку жизни девушки застарелые раны не угрожали, я дал команду медсестре отправить пациентку на анализы, а после госпитализировать. По возвращении в ординаторскую у меня состоялся неприятный разговор с новой молодой заведующей Евгенией Махоркиной. Прежнего заведующего, Александра Викторовича, при котором я был устроен на работу, уволили по доносам руководству больницы от Махоркиной. Как хирург, оперирующий лор-патологии, Евгения не состоялась: за полгода работы после окончания вуза она овладела лишь профильными осмотрами, однако ее это нисколько не смущало. Для выполнения финансового плана отделения вполне хватало и профосмотров. Евгении, как и всем людям, пишущим доносы, была присуща черта услужливости. Она с особым рвением услуживала руководству больницы и не терпела неудач в этом деле.

– Что ты будешь делать с этой пациенткой? – нахмурив брови, спросила она меня строгим голосом.

– С какой пациенткой? – удивился я. Меня поразила ее осведомленность. В перевязочную она не заходила, а в коридоре отделения лицо пациентки было закрыто платком.

– С ранами на лице.

– А ты откуда знаешь про нее? – ответил я вопросом на вопрос.

– Она у меня была на прошлой неделе в поликлинике. Я ее отправила. На фиг она мне нужна без документов? – гордо ответила Махоркина. – Ты ее госпитализировать хочешь? – продолжила она.

– Я ее уже госпитализировал. Она анализы пошла сдавать.

– Я тебе запрещаю ложить ее в МОЕ отделение! – грубым голосом отчеканила Махоркина.

– Не «ложить», а «класть», – поправил я, и ее лицо налилось кровью от злости.

Я не считал Махоркину своим руководителем и не уважал так, как прежнего заведующего, Александра Викторовича, который многому меня научил. Мы были с Евгенией одного возраста, но врачебного опыта у меня было больше: она училась на лечебном факультете, то есть на один год дольше, чем я на стоматологическом. К тому же по окончании вуза она ушла в декрет, заочно прошла интернатуру и вышла лишь полгода назад. Профессионального опыта не имела вообще, зато чувства собственной важности – хоть отбавляй.

– Почему ты против ее госпитализации? – продолжил я.

– У нее нет документов – отделение сработает в минус.

– В какой минус? – не понял я.

– Штраф будет примерно три тысячи рублей, если мы без документов кого-то пролечим.

– А как же первые трое суток, в которые пациенты могут находиться в отделении до установления личности? – уточнил я. – Ведь мы не можем отказать пациентам с экстренной патологией, даже без документов.

– Руслан, все! Я тебе сказала, что запрещаю ее госпитализировать, – прорычала Махоркина и вышла из ординаторской, хлопнув дверью. Обычно это означало, что она крайне недовольна.

Проводив заведующую взглядом, я поспешил переодеться и пошел на вторую работу в стоматологическую поликлинику.