Бонапарт. По следам Гулливера

За годы учебы в военной школе Бонапарт многому научился. Даже знал, как приструнить не только безмозглых солдат, осмелившихся дать обидное прозвище самому командующему, но и беспомощных отцов-командиров. К слову, в Итальянской армии числилось четыре дивизионных генерала – Амедей-Эммануэл Лагарп, Андре Массена, Пьер-Франсуа-Шарль Ожеро и Жан-Матье-Филибер Серюрье[57]. Самым уважаемым из них считался, конечно же, генерал Массена.

Андре Массена начинал юнгой на флоте; потом был солдатом. После революции вступил в национальную гвардию, стал капитаном, и уже через год получил чин бригадного генерала. За взятие Тулона он был пожалован очередным званием дивизионного генерала. Никто не сомневался – заслуженно.

«Массена, один из лучших генералов после Бонапарта, – отмечал Роже Пеэр. – Обладал живым, смелым умом, сдержанным характером и стойкостью, приобретенной десятью годами службы в чине простого солдата и унтер-офицера. Его гений вдохновлялся случаем, которым он умел управлять, но не шел далее. Он был среднего роста, имел самую обыкновенную фигуру, простые манеры и приемы, быть может, даже несколько угловатые, хитрую и наблюдательную физиономию. Глаза его сверкали, как звезды, тая в глубине своей священный огонек, который делает людей героями, и обличали в нем пылкость южанина. Они выказывали в нем энергичную, но дикую натуру, способную совместить в себе высокие добродетели с сильными пороками. Три страсти господствовали над ним: стремление к славе, к наживе и к удовольствиям».

Биография генерала Ожеро могла вместить в себя несколько авантюрных романов. Сын столичного лакея, он считался лучшим фехтовальщиком французской армии. Ничего удивительного, что этот малый был завзятым дуэлянтом. Именно это его и подвело.

После одной из дуэлей, закончившейся гибелью соперника, драчун бежал из Франции, очутившись… в России. Там по протекции какого-то приятеля-офицера был зачислен сержантом в русскую армию. Воевал у Суворова и даже отличился при взятии Измаила. Оказавшись в Польше, дезертировал; потом воевал в прусской армии Фридриха Великого, откуда опять сбежал. Осев на какое-то время в Дрездене, зарабатывал на жизнь уроками фехтования.

В Неаполе неугомонный фехтовальщик женился на гречанке, с которой уехал в Лиссабон. Там француз загремел в местную кутузку (власти вменяли ему шпионаж), откуда с трудом ему удалось вернуться во Францию. И снова армия; на сей раз – родная, где рубака-капитан быстро дорос до генерала.

Дружба с Бонапартом началась не сразу: прожженному солдафону поначалу не понравилось «ходить под пятой» какого-то «сопляка». Ожеро стал нарываться, грубить. Но, как говорится, не на того напал. Во время одной из стычек маленький и худой корсиканец подошел к громиле генералу и спокойно сказал:

– Послушайте, генерал! Да, вы еще тот здоровяк, и выше меня на целую голову. Но если не перестанете мне грубить, я быстро ликвидирую это различие…

Взглянув в глаза Бонапарта цвета осеннего неба, Ожеро содрогнулся: ему вдруг привиделось в них отражение гильотины. По спине поползли мурашки, и он успокоился. И больше никогда не возражал…

Наведение дисциплины в армии началось с одного очень показательного эпизода. Во время своей первой встречи с командирами дивизий все четверо ввалились в кабинет молодого командующего[58] как к себе домой, даже не подумав снять шляпы, украшенные трехцветными перьями. Бонапарт их принял, будучи тоже в шляпе. После приглашения сесть, все заняли места за столом. Во время беседы командующий снял свою шляпу. То же самое сделали и остальные. Через какое-то время Бонапарт вновь надел головной убор. При этом он так посмотрел на подчиненных, что никто из этих бывалых генералов не то что не посмел, но и не подумал вновь надеть шляпу. Все остались сидеть с непокрытыми головами.

– Этот сухопарый, маленький генерал, – жаловался генерал Ожеро, – просто испугал меня, я не могу объяснить себе того впечатления, которое он произвел на меня с первого взгляда.

– Нагнал же на нас страху этот малый, – ворчал позже Массена. – А с виду совсем мальчишка. Gringalet! Тс-с…

* * *