Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века

7 ноября – первая годовщина переворота. Часть актеров куда-то пропадают, Маяковскому срочно приходится учить еще и их роли. Декорация напоминает глобус. Кубические фигуры загромождают сцену. Одетые в серые комбинезоны актеры движутся ритмично, изображая новый мир. Над сценой висит Маяковский, громогласно читает текст.

Постановка производит странное впечатление: все кажется каким-то натужным, вымученным. Почему футуристы решили, что они – искусство нового мира? Пролетарии и крестьяне, кажется, ничего не поняли. Впрочем, присутствовавший на спектакле Блок пишет, что точно не забудет этот день.

Не забудут этот день и Андрей Белый с Маргаритой Сабашниковой. В годовщину революции они идут на Красную площадь: толпы народу – все голодные, все в лохмотьях, но в глазах, как ни странно, есть какая-то надежда. Здания украшены красными материями, футуристическими плакатами. В небе летают аэропланы. Вдруг из-под небес, будто бы белые голуби, летят тысячи бумажек. Андрей Белый и Сабашникова поднимают бумажки с земли и читают призывы «резать буржуев».

Вызывающе яркие афиши на домах проспекта 23 октября (так теперь называется Невский) сообщают об открытии Института живого слова. Афиши эти видит хорошенькая поэтесса Ирина Одоевцева и тут же записывается на занятия в институт, о котором еще ничего не известно. Одоевцевой 23 года, она любит наряжаться, носит на голове бант и читает Ахматову.

Через несколько дней Одоевцева приходит на первую лекцию – зал набит людьми, которые хотят научиться писать стихи. Учить будет Гумилев, но пока он опаздывает. В зале шепчутся – Одоевцева мгновенно узнает всю биографию Гумилева (от африканских путешествий до женитьбы на Анне Энгельгардт). Наконец является ОН. Именно «является» – в приходе Гумилева есть что-то театральное, почти магическое. На нем оленья доха и ушастая шапка, в руках пестрый африканский портфель – Гумилев кажется существом с другой планеты. Одоевцева смотрит на него и поражается тем, как он некрасив. Мэтр начинает читать.

«Поэзия такая же наука, как, скажем, и математика!» – Гумилев говорит торжественно, с жестами. Слово «поэт» он произносит как «пуэт», подчеркивая его значимость. В какой-то момент он садится на стул, вытягивает ноги, и все присутствующие видят, что он пришел в дырявых сапогах. Заканчивая лекцию, Гумилев советует ученикам прочитать одиннадцать томов натурфилософии, чтобы хоть что-нибудь понять о поэзии. Слушатели поражены его надменным видом, высокомерием и идиотскими советами.

Спустя некоторое время Одоевцева становится любимой ученицей и другом Гумилева и узнает, что тот настолько волновался перед этой первой лекцией, что неделю ничего не ел и мечтал ну хоть бы заболеть, ну хоть бы сломать ногу, лишь бы не встречаться один на один с жаждущей знаний аудиторией. И вся эта надменность, и совет об одиннадцати томах натурфилософии – все это от страха. Впрочем, скоро Гумилев раскрепощается, находит нужный тон и его лекции и семинары становятся самыми посещаемыми.

«Я вожусь с малодаровитой молодежью не потому, что хочу сделать их поэтами. Это, конечно, немыслимо – поэтами рождаются. Я хочу помочь им по-человечески. Надо, чтобы все могли лечить себя писанием стихов…»

Декабрь

Юркун жив. В начале декабря его выпускают на свободу.

7 декабря в газете «Искусство коммуны» выходит заметка:

…С каким усилием, и то только благодаря могучему коммунистическому движению, мы вышли год тому назад из-под многолетнего гнета тусклой, изнеженно-развратной буржуазной эстетики. Признаюсь, я лично чувствовал себя бодрым и светлым в течение всего этого года отчасти потому, что перестали писать или, по крайней мере, печататься некоторые «критики» и читаться некоторые поэты (Гумилев, например)…

Автор заметки Николай Пунин предлагает внимательно следить за представителями старого искусства и не допускать возрождения «гидры» контрреволюционной реакции.

Писать поэтам стало действительно трудно. Ходасевич, Бальмонт, Брюсов, Белый, Вячеслав Иванов, Пастернак работают в театральном отделе Наркомпроса. Бесконечные заседания, совещания, комиссии, необходимость читать пропагандистские пьесы и слушать начальницу, жену революционера Каменева («существо безличное, не то зубной врач, не то акушерка», – Ходасевич). И главное – ощущение постоянной лжи и притворства. Все для того, чтобы не числиться «нетрудовым элементом».