Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века

Или вот – в небе сверкают два аэроплана. Чьи? Люди из окрестных домов выбегают на улицу, смотрят в небо. Гиппиус подходит к толпе, прислушивается.

– И чего они – летают-летают… Союзники тоже… Хоть бы бумажку сбросили, когда придут, или что…

– Чего бумажку, булку бы сбросили, вот это дело!

– Булки захотел, толстомордый! Хоть бы бомбу шваркнули, и за то бы спасибо! Разорвало бы окаянных, да и нам уж один конец, легче бы!

Несмотря на все это, Гиппиус замечает в петербуржцах странную надежду: все ждут прихода добровольческой армии, интервенции, чуда – чего угодно, лишь бы жизнь изменилась.

Октябрь 1919‐го. Войска добровольческой белой армии Юденича вплотную подходят к Петрограду. Закрыты все театры, заводы и лавки, нельзя выходить на улицу после восьми вечера. Рабочих мобилизуют. Схваченные силой обыватели роют окопы. Роет окопы и Анна Ахматова. И без того худая, сейчас она напоминает скелет. У них с Шилейко нет ни еды, ни посуды, ни денег. Ахматовой приходится стоять в очередях за провизией, самой топить печи, основа рациона – чай и папиросы. Шилейко патологически ревнив: он никуда не выпускает жену, читает ее письма и растапливает черновиками стихов самовар. Ахматова понимает, что ошиблась, но продолжает исполнять роль преданной жены – возможно, для того, чтобы не показать своей ошибки Гумилеву.

И вот окопы: Ахматова роет землю, и внутри у нее, должно быть, шевелится надежда. Надеются многие – долгожданное наступление белых, большевики готовят машины для бегства и грозятся взорвать город при отступлении. Ленин пишет письмо Троцкому:

Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича?

Но никого расстреливать не приходится. Войска Юденича отступают сами, потеряв зарубежную поддержку. Эстония и Англия, главные союзники белых, решают заключить с большевиками мир. В Петрограде полнейший голод. Гиппиус открывает шкаф и понимает: продавать больше нечего.

7 ноября, вторая годовщина революции. Гумилев заходит за Ириной Одоевцевой, заранее попросив ее надеть клетчатое пальто и рыжую замшевую шапку. На самом Гумилеве длинная куртка, шотландский шарф, кепка и зонт под мышкой.

– Hello! Let’s go! – с улыбкой произносит Гумилев и подхватывает Одоевцеву под руку.

Целый день Гумилев и Одоевцева ходят по Петрограду и изображают из себя англичан-делегатов. Смотрят на процессии, подпевают «Интернационалу», по-английски говорят с ничего не понимающими пролетариями. Вдруг Гумилев поднимает зонтик и начинает пританцовывать. Он знает, что в любой момент его могут скрутить и обвинить, например, в шпионаже.

На следующий день «английские делегаты» рассказывают о своих приключения Михаилу Лозинскому, тот неодобрительно качает головой.

– А что было бы, если бы вас забрали в милицию?

– Ничего не было бы. Я слишком известен, – перебивает Гумилев. – А без опасности и риска для меня ни веселья, ни даже жизни нет.

19 ноября в Петрограде открывается «Дом искусств», или просто ДИСК, – место, в котором литераторы могут писать, выступать с вечерами, спорить, сплетничать, кривляться, сходить с ума и даже жить, по сути – писательское общежитие-коммуна. ДИСК располагается в огромном особняке на Мойке: когда-то здесь была квартира купцов Елисеевых, теперь вся эта безвкусная роскошь отдается поэтам и писателям. Лепнина, мрамор, росписи с цветами и ангелочками, множество комнат, тяжелая мебель – для многих ДИСК становится единственной возможностью выжить. На церемонии открытия поят горячим чаем и дают карамельки.

Как это ни странно, несмотря на голод и эпидемии, на невозможность печататься и возможность в любой момент быть арестованным или убитым, питерские поэты продолжают писать. Жизнь не останавливается, напротив – вдруг начинает бить ключом.

Марина Цветаева в Москве, одна с двумя дочерьми. Але (Ариадне) – шесть лет. Ирине – два с половиной года. Втроем они живут на чердаке, сдавая первый этаж дома жильцам. Цветаева вскакивает от каждого стука в дверь: она надеется на возвращение Эфрона, но Эфрон с остатками добровольческой армии отступает в Крым после неудачного похода на Москву.

«Муки нет, хлеба нет, под письменным столом фунтов 12 картофеля, остаток от пуда, „одолженного“ соседями – весь запас!»

Службу Цветаева оставила, так и не сумев заставить себя работать. Живут бесплатными детскими обедами и помощью знакомых: кто-то даст картофелину, кто-то – спичек, кто-то – хлеба. Каждый день похож на предыдущий: Цветаева пилит дрова, растапливает печь, варит в самоваре картошку, идет за обедами, стоит очередь, возвращается домой, боится потерять карточки, раздувает угли, что-то готовит, кормит детей, стирает, моет посуду, укладывает девочек спать, пьет кофе, курит.