Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века

Гумилев остается один: он часто заходит к Шилейко и Ахматовой, влюбляется, шутит, совершает променады и бесконечно преподает. По Петрограду ходит слух: научиться писать стихи можно за десять-пятнадцать занятий. Поэтические студии ломятся от количества желающих стать поэтами. Для своих учеников Гумилев разработал десятки таблиц с рифмами, сюжетами и эпитетами. Он крайне строг и выносит примерно такие оценки: «Достаточно и того, что ваши строки одобрены мною» или «Ваше стихотворение я считаю плохим и не стану говорить почему». Но, кажется, именно за это его и любят: количество студийцев вокруг Гумилева стремительно растет.

28 апреля в Киеве на вечере, устроенном «Бюро пропаганды», поэты читают стихи, которые больше напоминают лозунги. Зрители ликуют: все понятно и жизнеутверждающе! Вдруг на сцену медленно выходит Мандельштам, запрокидывает голову и начинает:

           Образ твой, мучительный и зыбкий,           Я не мог в тумане осязать.           «Господи!» – сказал я по ошибке,           Сам того не думая сказать.

И уходит под жидкие аплодисменты – никто ничего не понял.

1 мая Мандельштам приходит в кафе ХЛАМ (художники, литераторы, артисты и музыканты) и знакомится с Надей Хазиной. Его просят читать стихи, он закрывает глаза, начинает декламировать, периодически поглядывая на Надю – молодую еврейскую девушку.

«В первый же вечер он появился в „Хламе“, и мы легко и бездумно сошлись. Своей датой мы считали первое мая девятнадцатого года, хотя потом нам пришлось жить в разлуке полтора года. В тот период мы и не чувствовали себя связанными, но уже тогда в нас обоих проявились два свойства, сохранившиеся на всю жизнь: легкость и сознание обреченности» – так Надежда Мандельштам напишет об этом вечере спустя много лет.

Издать книгу в типографии становится практически невозможно – писатели размножают рукописи от руки. Пишут на оберточной бумаге, обоях и вышедших из обращения деньгах. Продают «книги» за муку, масло и сахар.

Владислав Ходасевич вместе с писателями Муратовым, Зайцевым и Осоргиным открывают в Москве маленькую книжную лавку и пытаются продавать рукописные книги – трагикомическое предприятие. Ходасевич мечтает вернуться к стихам, мечтает писать, но пока приходится бороться за выживание: минувшую зиму он провел в валенках, под шубой, сбившись семьей в одну отапливаемую самоварами комнату. Квартира Ходасевича находится в полуподвале – всегда сыро и холодно. Необходимо ежедневно преодолевать огромные расстояния пешком. Постоянно приходится доказывать свою недееспособность, чтобы не попасть в Красную армию. Плюс к этому эпидемия. Ходасевич тяжело переболел бушующей во всем мире «испанкой».

Но вот июнь, наконец-то лето – можно согреться, отвлечься от выживания, вернуться к стихам. Однако новое испытание: по документам квартира Ходасевича кажется огромной, планируется уплотнение – к «буржую» хотят подселить пару рабочих. Но если это произойдет, всем (Ходасевичу, его жене, ее сыну и рабочим) придется ютиться в одной полуподвальной комнате – тут уж точно никаких стихов. Ходасевич отчаивается и пишет письмо лично главе Моссовета Льву Каменеву – помогите!

Зинаида Гиппиус продает вещи: пианино, мех, портьеры, туфли, бриллиантовую брошку. На вырученные деньги удается купить крупы, в крупе множество мелких гвоздей – спекулянты добавляют их для веса. Квартиру Мережковских уже несколько раз обыскивали: ищут оружие, роются в шкафах, в комодах, едва ли не в белье. Если по ночам где-то горит свет, значит, там идет обыск. Телефоны не работают, взять извозчика стоит очень дорого, ходить нет сил – живущие в одном городе ничего не знают друг о друге: кто жив? кто умер? кого арестовали? Аресты повсеместные – нет дома, откуда кого-нибудь не забрали бы. Дизентерия, холера, сыпной тиф. «Единственное, чего в Петрограде в избытке, – так это трупов». Говорят, что телами расстрелянных офицеров кормят зверей в зоосаде. Слухи, слухи, слухи – узнать что-либо из газет невозможно, приходится обмениваться слухами.

Раз в несколько дней Гиппиус дежурит у ворот дома: большевики заставляют следить за порядком всех петербуржцев поочередно. Гиппиус сидит у ворот, думает о своих прежних друзьях: ну если с Блоком и Белым все понятно – просто несмышленые дети, то Брюсов-то, Брюсов! Тот сознательно стал коммунистом – он всегда любил власть в любом ее проявлении. Говорят, теперь он большая шишка.

Гиппиус смотрит по сторонам. Вот женщина идет в туфле на одной ноге и в лапте на другой. Вот дама в трауре протягивает руку – просит милостыню. Вот баба несет бидон с супом из воблы. Вот дети из ближайшего сада играют на развалинах дома – все деревянные дома сносят на дрова. Вот девочка склоняется над упавшей табличкой прежнего магазина – на табличке нарисованы фрукты, варенье, булки. Девочка начинает остервенело бить по деревяшке.

– За что же ты бьешь такие славные вещи?

– В руки не дается! В руки не дается! – с плачем говорит девочка и пытается «расколдовать» рисунок.