Бунтари и мятежники. Политические дела из истории России

31 марта (12 апреля) 1878 года в 11 часов в Петербургском окружном суде открылось судебное заседание по обвинению В. И. Засулич в покушении на «убийство с обдуманным заранее намерением или умыслом». Наряду с председателем А. Ф. Кони дело рассматривали судьи В. А. Сербинович и О. Г. Дена. Коллегия присяжных заседателей включала девятерых чиновников и по одному представителю от дворянства, купечества и свободных профессий (художник). Обвинение поддерживал товарищ прокурора Кессель, на стороне защиты выступал присяжный поверенный Александров. Помимо основных действующих лиц, в зале судебных заседаний находилась также многочисленная публика: журналисты, лица, порицавшие или сочувствовавшие Засулич, и просто любопытные зрители.

В ходе допроса подсудимая призналась в нападении на петербургского градоначальника: «Я признаю, что стреляла в генерала Трепова, причем, могла ли последовать от этого рана или смерть, для меня было безразлично». По ее словам, мотивы поступка лежали в плоскости «боголюбовской истории»:

«О происшествии 13 июля и о мотивах его я слышала в Петербурге от разных лиц, с которыми встречалась. Рассказывали о том, как в камеры врывались солдаты, как сажали в карцер; потом я слышала, что Боголюбову было дано не 25 ударов, а наказывали, пока не окоченел. Я по собственному опыту знаю, до какого страшного нервного напряжения доводит долгое одиночное заключение…». Беспощадность наказания невинного человека вынудила ее принять ответные меры: «Мне казалось, что такое дело не может, не должно пройти бесследно. Я ждала, не отзовется ли оно хоть чем-нибудь, но все молчало, и в печати не появлялось больше ни слова […] Тогда, не видя никаких других средств к этому делу, я решилась, хотя ценою собственной гибели, доказать, что нельзя быть уверенным в безнаказанности, так ругаясь над человеческой личностью.»

Прояснение мотивов преступления позволило рассматривать поведение Засулич в свете права на необходимую оборону. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных не вменяло в вину «употребление силы и каких бы то ни было мер для отражения нападения, равно и нанесение притом нападающему ран, увечья и самой смерти», совершенные в ходе необходимой личной обороны (статья 101). При этом, употребление мер необходимой обороны дозволялось «не только для собственной своей защиты, но и для защиты других, находящихся в таком же положении» (статья 103).

Нормативное содержание права необходимой обороны, однако, не распространялось на действия государственных служащих в связи с исполнением их служебных обязанностей. В ходе судебных слушаний стороне защиты предстояло доказать, что действия Засулич представляли собой акт необходимой обороны против самочинного приказа о сечении розгами неповинного арестанта. С этой целью, по инициативе адвоката в судебное заседание были вызваны очевидцы событий в доме предварительного заключения. Они могли подробно рассказать об исполнении незаконного приказа и, тем самым, усилить позицию о невиновности подсудимой.

Стороне обвинения, наоборот, требовалось акцентировать внимание присяжных заседателей на выстрелах Засулич и обосновать преступность ее поведения независимо от событий полугодовой давности, произошедших в доме предварительного заключения. Стоит отдать должное товарищу прокурора Кесселю, в ходе процесса он последовательно придерживался этой стратегии. «Я обвиняю подсудимую Засулич в том, что она имела заранее обдуманное намерение лишить жизни градоначальника Трепова и что 24 января, придя с этой целью к нему на квартиру, выстрелила в него из револьвера» — так в судебной речи Кессель обозначил главную линию рассуждений и потом уже нанизывал на нее различные факты. В обоснование преступного умысла подсудимой он приводил, казалось, убийственные доводы: Засулич использовала один из самых сильных револьверов, приобрела его заблаговременно, стреляла в упор, могла находиться под впечатлением от боголюбовского дела, но «каждый общественный деятель, кто бы он ни был, имеет право на суд законный, а не на суд Засулич». Перечисленные аргументы отличались прямотой и непреложностью — верный способ сохраниться в памяти присяжных заседателей.