Бунтари и мятежники. Политические дела из истории России

На фоне логически выверенной речи обвинителя выступление адвоката Александрова выглядело эмоциональным экспромтом. С первых же слов он захватил внимание участников судебного заседания и многочисленных слушателей. Александров ожидаемо начал речь с выяснения мотивов поведения Засулич, имевших исток в событиях расправы над арестантом Боголюбовым. Здесь он привел замечательный рассказ о русской розге, все еще не искорененной в головах власть предержащих:

«Вера Ивановна Засулич принадлежит к молодому поколению. Она стала себя помнить тогда уже, когда наступили новые порядки, когда розги отошли в область преданий. Но мы, люди предшествовавшего поколения, мы еще помним то полное господство розг, которое существовало до 17 апреля 1863 г. Розга царила везде: в школе, на мирском сходе, она была непременной принадлежностью на конюшне помещика, потом в казармах, в полицейском управлении […] В книгах наших уголовных, гражданских и военных законов розга испещряла все страницы. Она составляла какой-то легкий мелодический перезвон в общем громогласном гуле плети, кнута и шпицрутенов. Но наступил великий день, который чтит вся Россия, — 17 апреля 1863 г., — и розга перешла в область истории. Розга, правда, не совсем, но все другие телесные наказания миновали совершенно. Розга не была совершенно уничтожена, но крайне ограничена. В то время было много опасений за полное уничтожение розги, опасений, которых не разделяло правительство, но которые волновали некоторых представителей интеллигенции. Им казалось вдруг как-то неудобным и опасным оставить без розг Россию, которая так долго вела свою историю рядом с розгой, — Россию, которая, по их глубокому убеждению, сложилась в обширную державу и достигла своего величия едва ли не благодаря розгам. Как, казалось, вдруг остаться без этого цемента, связующего общественные устои? Как будто в утешение этих мыслителей розга осталась в очень ограниченных размерах и утратила свою публичность. […] Когда в исторической жизни народа нарождается какое-либо преобразование, которое способно поднять дух народа, возвысить его человеческое достоинство, тогда подобное преобразование прививается и приносит свои плоды. Таким образом, и отмена телесного наказания оказала громадное влияние на поднятие в русском народе чувства человеческого достоинства.»

В эпоху, когда общество уже полтора десятка лет не знало телесных наказаний, каждый случай сечения розгами становился известен публике и широко обсуждался в печати. Узнав о вопиющем случае порки из газет, Засулич попала под впечатление от прочитанного, как всякий ее современник в подобной ситуации. Но еще более поразило ее отсутствие реакции высших властей на позорный приказ градоначальника. Прибыв в сентябре 1877 года в Петербург, Засулич узнала ужасные подробности наказания, совершенного на глазах возмущенных арестантов как бы в насмешку над их чувствами и человеческим достоинством. Александров нарисовал пугающую картину экзекуции, наполнив ее языческим сюжетом жертвоприношения и красками животной беспощадности:

«Восставала эта бледная, испуганная фигура Боголюбова, не ведающая, что он сделал, что с ним хотят творить; восставал в мыслях болезненный его образ. Вот он, приведенный на место экзекуции и пораженный известием о том позоре, который ему готовится; вот он, полный негодования и думающий, что эта сила негодования даст ему силы Самсона, чтоб устоять в борьбе с массой ликторов, исполнителей наказания; вот он, падающий под массою пудов человеческих тел, насевших ему на плечи, распростертый на полу, позорно обнаженный несколькими парами рук, как железом, прикованный, лишенный всякой возможности сопротивляться, и над всей этой картиной мерный свист березовых прутьев, да также мерное счисление ударов благородным распорядителем экзекуции. Все замерло в тревожном ожидании стона; этот стон раздался, — то не был стон физической боли — не на нее рассчитывали; то был мучительный стон удушенного, униженного, поруганного, раздавленного человека. Священнодействие совершилось, позорная жертва была принесена!..»

Равнодушное молчание и бездействие властей создали у Засулич потребность нарушить тишину и в полной мере обратить внимание общества и государства на недопустимое потворство сумасбродной силе и произволу. Вопреки мнению обвинителя, выстрелы Засулич вовсе не преследовали намерение причинить градоначальнику увечье или смерть. Они должны были стать открытым протестом против самоуправства и безнаказанности. По версии защиты, судебные слушания имели намного большее значение, нежели определение дальнейшей судьбы подсудимой. Процесс должен был дать общественную оценку действиям Трепова, который с легкой руки адвоката предстал в глазах слушателей главным виновников случившихся событий.

Заключительные слова Александров резонно адресовал коллегии из 12 человек как представителям общества, карающего истинного злодея и милующего невинного: