«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Он писал не для нас, а значит, его мало интересовало, как это звучит по-английски. Я хочу сказать, что «1972 год», каковы бы ни были изъяны английского перевода, адресован, видимо, не нам – не тем, кто живет по эту сторону океана. Нет, он сообщает русским: «Я еще жив», сообщает посредством того, что пишет в изгнании блестящее стихотворение. Блестящее стихотворение, где он иронично проклинает свое одряхление, одновременно поигрывая поэтическими бицепсами.

Да, я с вами полностью согласен. И обратите внимание, что это стихотворение посвящено русскому – его другу Виктору Голышеву, талантливому переводчику с английского на русский. Большинство прочих стихотворений он посвятил иностранцам – Стивену Спендеру, Марку Стренду, Дереку Уолкотту, Марго Пикен, Фейт Уигзелл, Веронике Шильц, Брук и Строубу Тэлботтам, Сьюзен Сонтаг. Маша Воробьева и Лев Лосев – им он тоже посвящал стихи – были русскими эмигрантами. Также очень важно, что моя приятельница из числа эмигрантских поэтов – поэт Валентина Синкевич, хорошо знавшая стихи из «Остановки в пустыне» 1970 года, – считала «1972 год» «самым русским стихотворением» Иосифа.

Этой аудиторией он продолжал дорожить. А свою здешнюю аудиторию он, особенно на раннем этапе, не знал и не особенно дорожил ею, поскольку даже не догадывался, какой фигурой вскоре станет.

Вы так думаете?

Возможно, все обстояло именно так. Я хочу сказать, что дело было задолго до Нобелевской премии. Идею попробовать стать англоязычным эссеистом он сам бы счел нелепой блажью. Он и не догадывался, что вскоре станет влиятельной фигурой в нью-йоркских литературных кругах или глобальным, космополитическим поэтом, американским и одновременно, в широком смысле, европейским. Все это было впереди, в будущем, которого он никак не мог предвидеть.

Откуда вы это знаете?

Здравый смысл подсказывает. В советском Ленинграде он не мог даже наглядно вообразить Нью-Йорк, а ведь требуется прожить здесь много лет, чтобы, так сказать, «врубиться», как устроена социальная, эстетическая и политическая экосистема Нью-Йорка. Вы рассказывали, что у Бродского был культурный шок – ему требовалось время, чтобы сориентироваться на новом месте, чтобы догадаться и осмыслить, какие возможности открываются перед ним благодаря новому положению.

Что ж, есть, знаете ли, еще одна вещица, которую было бы интересно датировать – я, честно говоря, не могу этого сделать, но предполагаю, что вещица довольно ранняя; кажется, это маленький французский стишок, который он, вероятно, цитировал далеко не одной девушке: «Prix Nobel? Oui, ma belle». Конечно, это написано не совсем всерьез. Бродский цитировал этот стишок в разговорах, а он ли его сочинил, не знаю. Сомневаюсь. Возможно, его сочинил Толя Найман – Толя хорошо знал французский и переводил с французского и итальянского. Как вам известно, они дружили очень близко, практически на протяжении всей жизни Иосифа, хотя под конец произошло некоторое охлаждение.

Вы не вполне убедили меня в том, что он не предвидел свое великое будущее.