«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Если он и выглядел непрезентабельно, то не больше, чем все мы в те времена. Но это не главное. Главное, как он сам себя воспринимал. Могу предположить, что он считал себя довольно импозантным по сравнению с кругом своих петербургских ровесников, но вдруг он переносится в места, где обнаруживается, что зубы у него не в лучшем состоянии и здоровье далеко не цветущее. Должно быть, из‑за этого он почувствовал себя стариком. В стихотворении «1972 год» – заметьте, ему всего лишь тридцать два! – он пишет:

Старение! Здравствуй, мое старение!Крови медленное струение.

И продолжает:

В полости рта не уступит кариесГреции Древней, по меньшей мере.Смрадно дыша и треща суставами,пачкаю зеркало. Речь о саванееще не идет. Но уже те самые,кто тебя вынесет, входят в двери.

Что ж, довод веский. Мне это как-то не приходило в голову. Вы были его студенткой – казалось ли вам, что он уже старик? Сколько ему было лет, когда вы посещали его семинары?

Это было спустя несколько лет после приезда в Америку. У него было время, чтобы привести в порядок зубы.

Верно, но вы говорили, что, когда он у вас преподавал, ему еще не было сорока.

Да.

И он просил вас обращаться к нему «Джозеф». Этот обычай появился у него только лет в сорок, никак не раньше.

Так утверждала Людмила Штерн[69], но она ошибалась. Когда я его впервые увидела, ему было лет тридцать шесть – тридцать семь. Наверное, я могу утверждать, что я – одна из девушек, о которых идет речь в стихотворении «В Озерном краю».

Кстати, внимательно ли вы прочли перевод стихотворения «1972 год»?

Стихотворение великолепное, а при переводе на английский многое определенно теряется. Некоторые строки остаются звучными даже в переводе:

Aging is growth of a new but a very fine hearing that only to silence hearkens[70].

Ну а если сравнить перевод с русским оригиналом?

Перевод довольно скверный, даже не знаю, кого в этом винить. Но я изучил его внимательно. Русский текст превосходен, но, вероятно, это самое труднопереводимое стихотворение Иосифа – по крайней мере, из всех написанных к тому моменту. Дело в оригинальных и ярких особенностях стихотворения: «разрушительные» тройные дактилические рифмы, неточные рифмы. Сомневаюсь, что найдется человек, кому под силу более-менее точно передать это по-английски. «Алан Майерс вместе с автором» определенно не сумели. Одно из самых сильных мест в этом сильном стихотворении – список всего, что поэт постепенно теряет: «волосы, зубы, глаголы, суффиксы». Я уже рассказывал, как Иосиф поправил меня в аэропорту – из этого явствует, как глубоко он беспокоился из‑за потенциальной потери «глаголов и суффиксов».

Энн-Арбор он охарактеризовал как «скромный городок, гордящийся присутствием на карте», хотя в нем тогда жило приблизительно 100 тысяч человек; наверное, по сравнению с четырьмя с гаком миллионами в Ленинграде – маловато. Но Иосиф завоевал и Нью-Йорк – город вдвое крупнее Ленинграда, бесконечно сложный, с неиссякающей энергией, с задиристым творческим духом, город, где в кругах влиятельных и могущественных царят волчьи нравы, Нью-Йорк со всеми его этническими кварталами, ресторанами и трущобами.

Да, он, бесспорно, завоевал Нью-Йорк.