«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Каждый раз, приезжая в Вильнюс – а это было раз десять, – Иосиф привозил что-нибудь новенькое и щедро делился с нами. Однажды прочел нам переводы из Джона Донна, включая «Блоху» и «Бурю». Мы в те времена Донна знали слабо (хотя каждый мог продекламировать знаменитые строки насчет колокола, ставшие заглавием романа Хемингуэя). Переводы повергли нас в полное восхищение. Привозил книги английской поэзии: в моем дневнике отмечено, что он дал мне большой том Уоллеса Стивенса и книгу Кавафиса в переводах (ему страшно нравился Кавафис, я тоже влюбился в этого поэта и вскоре перевел на литовский «Фермопилы», «Итаку» и еще несколько вещей)[131].

«Nunc Dimittis»

Давайте перейдем к другому из переведенных вами ранних стихов – одному из самых значительных произведений Бродского. Томас Венцлова говорит, что это наиболее христианское и самое ахматовское стихотворение Бродского. Это лишь одна из множества причин, по которым это стихотворение важно для вас – для нас обоих.

В своем стихотворении 1972 года «Nunc Dimittis» Бродский перебрасывает мост между Ветхим Заветом и Новым Заветом.

Святой Симеон умирает, как и было ему предсказано, сразу после того, как узрел младенца Христа, а значит, в этом смысле кончина Симеона – «первая в истории христианская смерть». Это стихотворение, где святой Симеон является центральной фигурой, – переходный момент между Ветхим и Новым Заветом. «Шел, уменьшаясь в значеньи и в теле» – это символически значит, что Ветхий Завет постепенно исчезает в то время, как рождается мир Нового Завета.

Мысль, что с течением времени некая историческая фигура увеличивается в масштабе, а другие – уменьшаются, есть в еще одном стихотворении, в «Presepio». В «Сретенье» Ветхий Завет должен уменьшиться в то время, как Новый Завет разворачивается во всю ширь. А в «Presepio» Христос увеличивается в космическом и историческом масштабе после того, как появляется на свет в яслях в Вифлееме. Оба стихотворения – и, собственно, все «Рождественские стихи» – полны благоговения перед божественным, в них мощно ощущается то, что Рудольф Отто[132] назвал mysterium tremendum[133]священного.

А также mysterium fascinans – чарующей и магнетически-притягательной тайной. Стихотворение наводит на мысль и о другом переходе – из жизни в смерть, из бренности в вечность.

Симеон умирает в ясном и смиренном сознании того, что происходит с ним, умирает после долгой жизни, проведенной в ожидании, жизни, которая, как говорил Бродский, стала для него своеобразным наказанием.

Также это движение из темноты к свету – из сумрака внутри храма к лучу света, падающему на младенца. Как подчеркнул Бродский, Христос даже в младенчестве служит источником света – спящий ребенок «посапывает сонно» и одновременно озаряет то, что прежде было скрыто сумраком, небытием:

И образ Младенца с сияньем вокругпушистого темени смертной тропою      душа Симеона несла пред собою,как некий светильник, в ту черную тьму…

Как и «Элегия Джону Донну», это стихотворение вдохновлено произведением живописца.

Оказывается, он увидел картину… чья бишь это была картина? «Принесение Христа во храм»[134] Рембрандта.