«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

На этой картине много вертикальных элементов, постоянно увлекающих взгляд зрителя вверх. И стихотворение определенно вертикальное. Бродский, разумеется, запоем читал Пастернака, и его стихотворение довольно похоже на «Рождественскую звезду» Пастернака.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,Шептались, едва подбирая слова.Вдруг кто-то в потемках, немного налевоОт яслей рукой отодвинул волхва,И тот оглянулся: с порога на деву,Как гостья, смотрела звезда Рождества.

Эта вертикальность определенно заметна в композиционном построении у Бродского – горстка сгрудившихся людей на фоне вертикальных колонн, увлекающих взгляд зрителя кверху: о сводах храма сказано: «вершины скрывали, сумев распластаться» (в вашем переводе «Its lofty vaults stooped as though trying to cloak…»), эхо слов Симеона «задевая стропила, кружилось… / над их головами… под сводами храма» («his echoing words grazed the rafters», «high over their heads in the tall temple’s vaults»).

Задумайтесь о следующей строке: «под сводами храма, как некая птица, / что в силах взлететь, но не в силах спуститься» (в моем переводе – «like some soaring bird that flies constantly upward»[135]). Повторяющееся рефреном «слово» (то в единственном, то во множественном числе) и «птица» связаны между собой.

Как подметил Бродский, слова Симеона устремляются вверх, словно молитва, обращенная к Богу. И слова частного человека, чью жизнь перевернула некая встреча, становятся всеобщими, их каждодневно повторяют тысячи человек по всему миру: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыка, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое».

А вертикальный луч света в храме – «рембрандтовский» прием, как сказал Бродский.

В этом стихотворении есть пронзительная биографическая нотка: «как некая птица, что в силах взлететь, но не в силах спуститься» (в вашем окончательном переводе «like some soaring bird that flies constantly upward/and somehow is caught and cannot return earthward»). По-видимому, она предвосхищает концовку «Осеннего крика ястреба»: мне всегда представлялось, что в ней говорится о самом поэте, работавшем неутомимо, на разрыв аорты.

Это стихотворение перекликается и с другими, как более ранними, так и более поздними. Мне вновь вспоминается «Горбунов и Горчаков», поэма 1965–1968 годов – там он тоже проводит аналогию жизни с речью, а смерти – с молчанием и немотой: «Life is but talk hurled in the face of silence»[136].

Но помните, для него беспокойство в связи со старением и молчанием – конечно же, не только последствие биологического старения; другая причина – окончательность и необратимость его изгнания из собственной страны, культуры и языка. Особенно в период, когда он написал это стихотворение.

Тема пространства, которую он постоянно развивал, звучит и в этом стихотворении: «шагал по застывшему храму пустому» (в вашем переводе – «he strode through the cold empty space of the temple»).

И ниже, в финале, когда Симеон уходит: «он шел по пространству, лишенному тверди» («He strode through a space that was no longer solid»).