«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Бродский. Это, как Цветаева говорила: «голос правды небесной против правды земной». Но на самом деле не столько «против», сколько переводы правды небесной на язык правды земной, то есть явлений бесконечных в язык конечный. И причем от этого оба выигрывают. Это всего лишь приближение, как бы выражение серафического порядка. Серафический порядок, будучи поименован, становится реальней. И это замечательное взаимодействие и есть суть, хлеб поэзии.

И для него антагонизма не существовало. То есть антагонизм для него существовал как выражение антагонизма вообще в мире, в природе, но не как конкретный антагонизм… Ну, про него вообще можно много сказать. Он был поэт стилистический, довольно шероховатый. У Кольриджа есть про него замечательная фраза. Он сказал, что, читая последователей Донна, поэтов, работавших в английской литературе столетие спустя, – Драйдена, Попа и так далее, – все сводишь к подсчету слогов, стоп, в то время как читая Донна, измеряешь не количество слогов, но время. Этим и занимался Донн в стихе. Это сродни мандельштамовским растягиваемым цезурам: удержать мгновенье, остановить, когда оно по той или иной причине кажется поэту прекрасным. Или наоборот, как в «Воронежских тетрадях» – там тоже шероховатость, прыжки и усечение стоп, усечение размера, горячка – для того, чтобы ускорить или отменить мгновенье, которое представляется ужасным.

Померанцев. Но при этом поэты двадцатых-тридцатых, скажем, Элиот, смогли разглядеть в Донне…

Бродский. Да?

Померанцев… Дух современности…

Бродский. Безусловно. Потому что Донн со своей проблематикой, с этой неуверенностью, с разорванностью или раздвоенностью, расстроенностью сознания – поэт, конечно же, современный. Его проблематика – это проблематика человека вообще, и особенно человека, живущего во время перенасыщенности: информацией, популяцией…

Значимость этого стихотворения трудно переоценить. Литовский поэт Томас Венцлова вспоминает, что впервые набрел на стихи Иосифа в день, когда умер Пастернак, – 30 мая 1960 года, а спустя много лет пришел к мысли: «В превосходных вещах „Рождественский романс“ и „Большая элегия Джону Донну“ Бродский взял ноту совершенно новую для русской – и, что касается „Элегии“, я бы сказал, для мировой поэзии»[130].

Он вспоминал, как русский поэт приезжал в Литву: