«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

«Мы ушли с концерта, концерта Моцарта, и когда мы бродили по улицам, она сказала мне: „Иосиф, в твоей поэзии все прекрасно“ и прочее, „но тебе никогда не осуществить в стихотворении ту легкость и при этом тяжесть, какая есть у Моцарта“. Это меня как-то озадачило. Я хорошо это запомнил и решил написать стихи о бабочке». Он добавил: «Что ж, надеюсь, у меня получилось. И Джордж Клайн замечательно перевел эти стихи»[167].

Я помню кое-что из того, что он говорил об этом стихотворении и Моцарте. Частично эти слова записаны, и теперь что-то хранится в Йеле, но у меня, конечно, есть копии. Я, вероятно, уже говорил вам, что он написал подробные комментарии к моему черновому варианту «Бабочки», на две или три страницы. К этому вопросу относится комментарий: «Просто думайте о Моцарте и Беккете». Ниже в том же письме он написал: «Вам необязательно включать сюда Беккета. Абсурд уже есть в Моцарте». Другими словами, он утверждал, что Моцарт уже достаточно ярок и силен, чтобы его включить, и вызывать дух Беккета не понадобится. Он думал о классической структуре. Моцарт: разумеется, это и есть та самая фигура, фигура бабочки, которую образуют строфы, и своего рода абсурдность.

Помню, он где-то, может быть в интервью, сказал: «Что ж, вы хотели что-то узнать о структуре. Хотите знать, как выстроить стихотворение? Изучайте Моцарта». Да, он полностью разделял ваше мнение. Он действительно любил законченные структуры – по-моему, вы можете так утверждать – и в музыке, и в архитектуре.

В «Таймс литерари сапплмент» от 17 октября 1980 года Генри Гиффорд написал, что это «превосходный перевод замысловатого стихотворения», отметив, что «идентичная форма может использоваться удачно, когда переводчик отзывается на движение стихотворения в ее нерушимых рамках». Он процитировал эту строфу:

Should I say that, somehowyou lack all being?What, then, are my hands feeling

that’s so like you?Such colors can’t be drawnfrom nonexistence.Tell me, at whose insistenceWere yours laid on?

Since I’m a mumbling heapof words, not pigments,how could your hues be figmentsof my conceit?

Иосиф почти не правил этот перевод… Или все-таки правил?

Однажды, когда я допустил, чтобы в ранний черновик моего перевода «Бабочки» прокрались одна-две чересчур «романтических» строки, Иосиф сказал что-то вроде: «Это нам не нужно. В форме стихотворения предостаточно романтизма», подразумевая, что все короткие строки выровнены по центру страницы.

Я так много говорил о тех вариантах своих переводов, которые до издания в книгах публиковались в журналах, поскольку, как вы, возможно, догадываетесь, в промежутке между журнальной и книжной публикацией, почти во всех случаях, в текст вносились существенные правки, в основном с подачи Иосифа.

Насколько помню, «Бабочка» – единственное исключение. Вариант 1976 года в «Нью-йоркере» и вариант, напечатанный в «A Part of Speech», совпадают.

Я его вам пришлю, если вы не видели публикацию. Помните, что написал в 1980 году британский критик Генри Гиффорд в «Таймс литерари сапплмент»? Это он в своей рецензии на «A Part of Speech» написал, что Бродский и я – лучшие переводчики Бродского. Зак прислал мне рецензию в прикрепленном файле, но в файле проблема в том, что две строфы из моего перевода «Бабочки» – они там цитируются – сдвинуты к левому краю страницы и выглядят криво. Выглядят совсем не так, как надо.

Поразительно, как это мелкое изменение при типографском наборе разрушает «моцартовскую» утонченность и прозрачность стихотворения. А можно сказать и наоборот: поразительно, как этот прием Бродского с выравниванием всех коротких строк по центру страницы подчеркивает моцартовскую утонченность и прозрачность стихотворения.