«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

И то же самое произошло, кстати, когда объявили о Нобелевской премии и «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью на первой полосе. Не помню, где это было – на первой полосе или в продолжении статьи на внутренних полосах, но там были процитированы одна-две строфы «Бабочки». И их тоже выровняли по левому краю.

По-моему, Дэвид Бетеа в некоторой степени рассматривает этот вопрос. Я давно с ним не виделся, но раньше мы были относительно хорошо знакомы. В какой-то главе он цитирует практически весь текст «Бабочки». Вы это заметили? Книга стоит у меня на полке.

Да, заметила. Он назвал ее «одним из, пожалуй, величайших метафизических творений Бродского… словесной бабочкой, способной соперничать с полетом музыкальных нот Моцарта».

Он цитирует одну или две строфы по-русски, а затем те же строфы в моем переводе. Это очень мило. У него есть превосходные, полагаю, проницательные замечания о тексте, а также о переводе.

Бетеа также указывает, что в этом стихотворении Бродский «превзошел» Набокова – правда, в качестве поэта Набоков никак не мог соперничать с ним всерьез. В стихотворении Иосифа намного больше «точности»: «Описание у Бродского – совсем другого порядка, чем у Набокова. Это связано с неотъемлемыми поэтическими качествами, с замысловатостью формы строф и метрического рисунка – а они такие же утонченные и тщательно проработанные, как и крыло бабочки, их образец для подражания»[168].

Есть ли у вас другие соображения о рецензии Гиффорда?

Только одно. Гиффорд пишет, что Иосиф Бродский – «возможно, единственный русский поэт, который знает английских поэтов-метафизиков». Боже мой, до чего же смелое заявление. Соответствует ли оно действительности?

Думаю, да. Не могу припомнить, кроме Бродского, ни одного русского поэта, который переводил бы этих поэтов, говорил бы о них или подпал бы под их влияние.

Наверняка и другие русские поэты читали по-английски. Правда, Джон Донн занял прочное место в английском каноне только в 1920‑х. Люди обычно забывают, что в XVIII и XIX веках широкая аудитория его не читала.

Верно, так и есть. Вероятно, это одна из причин.

Но Донн – не единственный из этой плеяды поэтов. Есть Эндрю Марвелл, Фулк Гревилл, Джордж Герберт и многие другие.

И даже Кристофер Марло. Что ж, вопрос хороший. Я, собственно, не знаю, как на него ответить. Я подумаю над ответом.

Дэвид Бетеа выдвинул еще один, не столь дерзкий тезис. Он написал: «Можно утверждать, что Бродский – первый и единственный русский поэт, который мастерски овладел традицией английских метафизиков с ее страстью к парадоксам, „трудоемкому сращиванию“, результатом которого становится пышная метафора (the conceit), и склонностью выражать что-то крупное и абстрактное (как то: красота, нравственность) в образе чего-то маленького (бабочки)»[169]

. По-моему, этот тезис легче обосновать.

В главе «Изгнание как окукливание: жанр и билингвизм в произведениях Набокова и Бродского» он рассматривает поэзию Набокова.

Это подтверждает мой отзыв о Набокове как поэте. Не знаю, нужно ли мне повторить его, но Набоков весьма интеллектуален и в некотором роде – как бы это сформулировать – «поборник искусственности». Кажется, что в его стихах нигде нет ни тени спонтанности, а страстности очень мало. Они холодные. Воистину холодные.

И все же в этом стихотворении Бродский окликает Набокова.