Черный Феникс Чернобыля

Тем же утром Роман Беневоленский, находясь в своем просторном кабинете, который покинул украинский заместитель генерального директора, правил предназначенные для донесения в Москву отчеты по безопасности Чернобыльской станции и состоянии дел у саркофага четвертого энергоблока. Как вдруг висевшая за его спиной картина местного художника Степана Казимирчука «Ранняя весна в Полесье в окрестностях Припяти» гулко грохнулась на пол, развалив свое старорежимное обрамление из уже позеленевшей советской твореной позолоты. Все банально: не выдержал единственный гвоздь, на котором и висело полотно. Советник Росатома взглянул на часы: ровно 9.11, а затем вызвал рядового сотрудника Росгвардии, осуществлявшей охрану ЧАЭС, и хотел было попросить его сбить распавшуюся рамку и повесить на новый более крупный гвоздь, как вдруг передумал и приказал свернуть полотно, отправив его полевой почтой в адрес своего ведомства в Москву. А дальше нахлынули нехорошие предчувствия – он неоднократно пытался дозвониться Глебу, но голос по-украински и английский отвечал, что номер вне зоны действия сети. Затем он вызвал подполковника Вихнянского и посоветовался с ним о поиске друга. Тот ничто-же сумняшеся и в мгновение ока дал команду командиру первой роты капитану Петру Нестеренко направить один из ее взводов на обнаружение сталкера Глеба Галашко, распорядившись, чтобы капитан лично возглавил поисковые мероприятия. К полудню военнослужащие уже достигли на двух БМД Чернобогова камня… Они нашли пресловутую и почему-то нетронутую пожаром хату и к обеду уже доставили сильно обожженное тело Глеба Галашко вместе с расплавившимися телефоном и видеокамерой, превратившимися в пластиковую кашу, для опознания на ЧАЭС, что не составило труда. Больше всего повезло тетради наблюдений зоны отчуждения: она выгорела снаружи и по краям, а посередине была сильно обезображена, вероятно, из-за температуры горения и дыма, так что записанное Глебом оказалось почти неразличимым, но все же один лист в первой ее трети оказался чудесным образом целым – это была вырезка стихотворения из «Литературной России» за 1990 год репрессированного большевиками в 1937 и похороненного на полигоне в Бутово замечательного казачьего поэта Георгия Денисова. Потомок волжских иереев Роман Беневоленский как-то слышал о нем в связи с тем, что тот происходил из семьи священника селения Донская Балка Новогригорьевского уезда Ставропольской губернии. А посему эти чудом уцелевшие строки из тетради уже покойного друга словно электрическим зарядом ударили в разум советника Росатома, растекшись по его душе обжигающей кипучей лавой, ведь они, написанные сто лет назад, возможно, в 1933 году, о настоящем – о том, что происходит именно сегодня:

Уже приспели гибельные дни —Боянов стих летит по медным струнам,Кровавые встают, мутнея, Луны,Обиды древний лик из глубины возник.Над тёмными просторами полейМашинных табунов скрежещущее ржанье,И гуд, и рёв, и стягов колыханьеСплелись в одном клубящемся узле.В дыму костров полёт зловещих птиц —Раскинул враг победные становья,Обрызгана земля дымящеюся кровьюИ чёрным молоком железных кобылиц.О Русь? Твой горький час шеломом не испит,Вновь рыжие лисицы пробрехали,Суля тебе погибель на КаялеПод сталью тяжкою бесчисленных копыт.И вот распад и горестный поло́н,И вдовий вопль над пажитью целинной,А время выстлалось унылою равнинойИ каждый миг тоской испепелён.Но плотно, как зерном, засеяна земляКостями тех, кто пал на перепутьях,Пора вязать разрозненные прутья,По крохам собирать забытое в полях.Уж в облаках червлёные щиты,Волна червлёная у берегов донецких.Пусть кличет Див: над пленом половецкимВзойдут суровые посевы Калиты…

«Волна червлёная у берегов донецких», – повторил про себя Роман Беневоленский: резкий комок с оскоминой подступил к его горлу – и он дал волю своим слезам по неосуществившейся встрече с другом, а по сути названным братом, все же несущей будущую надежду, о которой кличет славянский вестник Див.