Черный Феникс Чернобыля

Правда, вскоре Бонифаччо напрочь утратил интерес к компании киевлян, к которой присоединилась затем душа философа Николая Бердяева, и в надежде на хорошее угощение стал ластиться к душе уроженца России немецкого либерального теолога Адольфа фон Гарнака, бурно обсуждавшей что-то с душой знаменитого швейцарца и основоположника аналитической психологии Карла Густава Юнга. Однако зная чопорность и скаредность многих душ немецкого извода, Бонифаччо вряд ли удалось поживиться вкусненьким, разве что его затмил научный блеск обеих и умение их держать долгий увлекательный разговор. Впрочем, к началу оперы Бонифаччо уже набрался благородных напитков и, взгромоздившись на свое место, располагавшееся в театральном зале неподалеку от мест душ Романа Беневоленского и Глеба Галашко, сладко, иногда слегка похрапывая, проспал оба действия выдающегося произведения в столь же выдающемся исполнении.

Пока Бонифаччо не донимал своим присутствием души киевлян и москвичей в уютном фойе дворца королевского искусства, сюда пожаловал Феникс и, торжественно вышагивая на своих когтистых лапах, доставил в клюве душе Булгакова общую тетрадь, в которой душа Беневоленского сразу же узнала наполовину сожженный дневник наблюдений за зоной отчуждения вокруг Чернобыльской АЭС Глеба Галашко с чудом уцелевшей вырезкой из газеты «Литературная Россия» со стихотворением Георгия Денисова «Уже приспели гибельные дни…». Душа Глеба Галашко немного недоумевала, поскольку не знала, что стало с тетрадью после смерти тела. Странным образом, но душа автора «Мастера и Маргариты» открыла тетрадь на той, сохранившейся на земном плане странице со вклеенной вырезкой, подчеркнуто продекламировав последнюю строфу стихотворения:

Уж в облаках червлёные щиты,Волна червлёная у берегов донецких.Пусть кличет Див: над пленом половецкимВзойдут суровые посевы Калиты…

– Прекрасный был поэт, – продолжила душа Булгакова. – Спрашивается, почему я о нем ничего не знал? Впрочем, стоит навести справки о его посмертной участи и, если сие возможно, пригласить его к нам на ΧΑΩ в лимб упокоения. Уверен, ему будет чем заняться в нашем ученом и творческом сообществе.

Душа Булгакова быстро просмотрела еще несколько страниц сгоревшего на земле текста тетради, а затем, на мгновение усомнившись, кому ее стоит передать, протянула ее в руки душе Глеба Галашко, подытожив:

– Я же говорил всем вам, что рукописи не горят, просто охваченные пламенем они проецируются на астральном плане, тем самым попадая в архивы и хроники Акаши – живой памяти Земли, а изъять их оттуда это, как говорится, уже дело техники. Вам никогда не приходило в голову, почему сжигается профанское завещание франкмасона, посвящаемого в первую степень ученика. Именно поэтому! Итак, возьмите тетрадь своих наблюдений, Глеб Владимирович, и сдайте ее в библиотеку на острове Кафарон Артуру Эдварду Уэйту. Полагаю, она окажется очень любопытной для нашего друга Роберта Оппенгеймера. Господа, времени у нас в обрез, а посему надо разойтись, передохнуть и подготовиться, чтобы в свежем виде с хорошим парфюмом и с бокалом Воскресающего Митры воспринять на сцене нашего дворца великую оперу…

Отыграла в ночи «Волшебная флейта» с проникновенными сольными ариями душ артистов, некогда составлявших цвет мирового оперного искусства, изумительно перевоплотившихся в героев произведения, благодаря которым души новых двух насельников дворца королевского искусства образно прошли посвящение в три степени символического франкмасонства, теперь уже небесного, существующего, оказывается, и за пределами скорбной земной юдоли человека; ибо все в нашей жизни – образ, символ и мимесис, что и ожидает нас, вероятно, в жизни будущего века. Все повторяется вновь, согласно идее Вечного возвращения Заратустры, предстающего в «Волшебной флейте» Зарастром, верховным жрецом Осириса и Исиды, наяву ли, во сне или в нави – лимбе, месте упокоения и отдохновения душ, недвусмысленно обозначенном Михаилом Булгаковым в гениальном романе «Мастер и Маргарита».