Черный Феникс Чернобыля

– Итак, Матеуш, у нас четыре событийных вероятности: либо я погибаю от серебряной пули, и за тобой остается слава губителя оборотня; либо ты погибаешь, и я переправляю твоим родственникам твою эмеритальную выплату, увеличив ее по такому обстоятельству в два раза; если происходит осечка у меня, то я тебя отпускаю без претензий, как и обещал, а если происходит осечка у тебя, то ты пишешь развернутое донесение в «Особенную канцелярию» Министерства внутренних дел по готовящейся бессмысленной и братоубийственной смуте в Царстве Польском и Юго-Западном крае. Надеюсь, условиями поединка ты удовлетворен?

– Не стану отрицать, Ян, условия меня устраивают. Как дворянин готов их исполнять. Но, позволь, задать тебе один вопрос перед этим. Почему ты не написал ни строчки по-польски, а начал упражняться уже и по-москальски? Не потому ли, что желал понравиться больше франкоговорящему петербургскому свету и тамошней академии?

– Отвечу тебе, хоть ты, как мне кажется, не поймешь и горше обидишься. Наш язык еще очень провинциален, а наш народ еще темен и более невежественный, нежели ненавидимые тобой москали и греческие схизматики. И вот в очередной раз вы желаете его возмутить ради призрачных и эфемерных целей, в основе которых лишь ваша спесивость и гордыня. Русские вельможи имеют театры из крепостных, и пусть таким образом, но приобщают свой народ к культуре, а для нас это немыслимо: хлоп должен оставаться хлопом… Но приступим к поединку. Находясь рядом со мной, будучи дворянином, все равно ты ничего не уразумел ни в моем призвании, ни в моей деятельности. Это и отягощает мою мигрень большим бременем. Жаль, Матеуш, очень жаль…

Для жребия граф изготовил две бумажки с номерами 1 и 2 и, сложив каждую в трубочку, поместил их в своей демисезонной шляпе и предложил тянуть первым Колодзейского. Тот вынул бумажку, развернул ее, показав надпись на ней № 2.

– Стало быть, я первый, – сказал Ян Потоцкий и, не мешкая, сохраняя самообладание, потянулся за пистолетом.

Граф взял пистолет и поднес его к правому виску и, недолго думая, нажал на курок. Выстрела не последовало.

– Осечка или незаряженный чистый пистолет, – как-то совсем по обыденному подытожил Потоцкий, – теперь прошу тебя, Матеуш!

Колодзейского пронизывал трепет, который ему удавалось обуздать лишь большим усилием над собой, глаза налились кровью то ли от страха, то ли от ненависти, а возможно, от того и другого, дрожали лодыжки ног, что было не заметно, поскольку дуэлянты сидели за столом. Видя его замешательство, граф особо не торопил, но и не предлагал ему никакой альтернативы. На мгновение воцарилась гробовая тишина. Граф откинулся на стуле в ожидании развязки. Видя это, Колодзейский схватил пистолет, подскочил и с нечленораздельным воплем выстрелил Потоцкому в рот. Выстрел, произведенный почти в упор, оказался такой силы, что местами вынес графу заднюю стенку черепа, замазав кровью с мозгами оба ковра и секретер, находившиеся за сидевшим Потоцким. Смерть наступила почти сразу же. И в этот миг Колодзейского ослепила вспышка молнии: седая тень отделилась от убиенного тела графа, и по направлению к лесу пронесся светящийся в лучах багровеющего ясного ноябрьского заката силуэт седого волка. Повсюду разлилась немая черная песня второго сокрытия Лика (сокрытия внутри сокрытия), отчего убийца из-за трусости своего благодетеля, соплеменника, друга и брата ужаснулся: оказывается, он не только клятвопреступник, нарушивший присягу Всероссийскому императору, но и убийца – так одно преступление тянет за собой и другое.

Буквально два десятка секунд и к бывшему секретарю возвратились уверенность и спокойствие: он вложил пистолет, из которого выстрелил, в правую руку графа. Через минуты уже на месте толпились дворовые и слуги: Колодзейский объявил, что их господин погиб в результате самоубийства, грозно взглянув на Стецька Моргуна и тем самым заставив его молчать. Об оправдании перед уездном сыскным начальством он не беспокоился, поскольку возглавлявший его ротмистр Тадеуш Квицинский входил в число польских сепаратистов и заговорщиков, готовивших отделение от России Юго-Западного края.

В ночь после убийства сожгли оба столь дорогих для графа гранатовых ковра, пропитавшихся его кровью. Вскоре положенное в запечатанный гроб тело графа Яна Потоцкого доставили из Уладовки в Пиков, затем спешно отпев и похоронив в притворе костела Всесвятой Троицы. Во время борьбы с религией в СССР в 30-е гг. XX столетия костел подвергся разграблению и осквернению. И хотя его остов еще стоит, постепенно разрушаясь (украинские селяне до сих пор используют его для добычи строительных материалов), но установить место упокоения выдающегося польско-русского деятеля не представляется возможным.