Черный Феникс Чернобыля

Ранняя осень ласкает лист увядающий вишни:Быть ему скоро подобным обрывку бумаги из риса,Мертвую гладкость которого уж никогда не укроетнарядных письмен узорочье…Тщетно ведь взыскивать мед, по осиным гнездовьямскитаясь…Подражание одному неизвестному японскому поэту-самураю XVIII века

Если бытие существует только для того, чтобы, по словам Стефана Малларме, войти в книгу, то такая книга никогда не будет написана, ибо пишется она беспредельным временем – Зерваном Акараной. Однако благодаря Вечному Возвращению, порой попадая в такт с ним, мы можем выхватить отдельные письмена и даже страницы оной книги. Так считали Заратустра у Ницше и Мартин Хайдеггер. Стало быть, эта книга растворена во времени, и только время, обнажая свои грани, способно однажды проявить ее страницы и строй загадочных писаний. Но нет, это отнюдь не пресловутая «Книга Песка» Хорхе-Луиса Борхеса из его знаменитой одноименной новеллы!..

Акт первый

Есть люди, которые в силу обстоятельств, превратностей судьбы или в итоге даже по воле Провидения не смогли до конца исполнить свою земную миссию, возложенную на них от рождения, а потому, как нам представляется, раньше времени были взяты от уровня земного бытия для завершения своего поприща уже в горнем мире. К числу таких не до конца осуществившихся, но выдающихся личностей и принадлежит герой нашего художественно-биографического повествования Андрей Леонидович Никитин (1935–2005). С другой стороны, подобные ему персоны зачастую становятся предшественниками, если угодно, предтечами чего-то более великого и замечательного в науке и духовных знаниях. Стало быть, они стражи порога еще неизведанного, но приближающегося и имеющего вскоре после них произойти. Отсюда вытекает вопрос: что предваряла жизнь известного русского археолога, писателя и исследователя славянства и «Слова о полку Игореве» Андрея Никитина? На него мы и попытаемся дать исчерпывающий ответ.

Собственно, философия русской истории в антропологическом разрезе, начиная с доисторических времен, как бы дана в общих чертах в ряде его произведений как художественной, так публицистической и научно-популярной направленности. Обнаруживаются и ее точки сопряжения или, если угодно, сборки. Это, разумеется, археология Русского Севера, раскопки человека Фатьяновской культуры и историография тайных обществ в Советской России в 20-е – начале 30-х гг. минувшего столетия, в том числе Ордена российских тамплиеров Аполлона Карелина. Согласитесь, охват по времени весьма внушительный. Но к нам на помощь приходит фантазийный жанр, благодаря которому у нас есть возможность реконструировать основные вехи и мотивы ненаписанной книги, отражающей глубинное историческое мировоззрение Андрея Никитина. В этом смысле значение ненаписанной книги трудно переоценить: она как бы зависла между явью и навью, ее нет, и она есть, «…являясь неосязаемым продолжением всего написанного автором – несуществующим на земле, но сущим на уровне ноосферы».

Всякий раз отправляясь в свое научное странствие, он приходил сюда, где на Измайловском острове некогда красовался храм Иоасафа Царевича Индийского сорокаметровой высоты, разрушенный большевиками в 1937 году. Он полагал, что именно здесь кроется разгадка его многолетних поисков следов на севере и юге России древней цивилизации, преемником которой по духу и крови стала впоследствии наша страна. Вот и теперь в погожий день конца апреля 1969 года, накануне отъезда в археологическую экспедицию на Терский берег Белого моря, в своих мыслях он пытался связать полученные ранее сведения, но что-то не задавалось. «Жаль, что не удалось получить лингвистическое образование, и как сейчас пригодилась бы индология; уже возраст Христов, а еще ничего не сделано», – с самоиронией посетовал Андрей Никитин в уме, взглянув в сторону алтаря разрушенной церкви и представив себя в ней присутствующим на литургии. Оцепенение продлилось не больше мгновения. Вдохнув глубоко несколько раз, как бы на прощание, воздуха царской усадьбы, он бодро перешел литой мост напротив Покровского собора с пристроенным к нему корпусом инвалидов, и свернув влево, поспешил к станции метро «Измайловская». Жизнь распахнула перед ним свои не всегда ласковые объятья, которые, как ему казалось, заключают в себе невиданные приключения во имя науки и, разумеется, открытия, возможно, достойные как почести, так и осмеяния. Промежуточного состояния его пытливый исследовательский рассудок пока не воображал, хотя оно чаще всего случается с учеными в реальности.