Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего

Но бог с ней, с Раей Лерт, умной, талантливой и нищей, как церковная мышь. Приплела я ее, можно сказать, ни к селу ни к городу — и все потому, что рука отказывается писать о погроме, жертвой которого стала и я сама, и Рая Лерт. А писать надо.

Из литературы мы знаем, как проходили еврейские погромы в царской России. Пьяные погромщики врывались в жилища, где обитала беднота, все крушили, ломали, корежили. Избивали евреев, которые попадались им под руку. Не щадили ни стариков, ни малых детей — иногда убивали. По улицам еврейских местечек летел пух из распоротых перин. Слышались плач и стенания несчастных жертв — и мат, гогот и пьяные крики погромщиков. Ужасное зрелище.

Ну а вот как проходил погром в Советской России в 1949-м в Радиокомитете, в самом центре Москвы. Еще никто о нем внятно не рассказал — я первая.

Человек приходит, как всегда, на работу, поднимается по лестнице в свой отдел, здоровается с сослуживцами, садится на свое место. Но тут кто-то из самых храбрых сотрудников отдела говорит ему: мол, зайдите к секретарше. Человек идет. И секретарша, глядя куда-то в пол или в потолок, протягивает ему всего-навсего лист бумаги с напечатанным на машинке коротким текстом. Человек сразу видит, что под текстом очень много фамилий, находит среди них свою. Снова обращается к тексту, в котором черным по белому сказано, что все перечисленные в списке лица уволены. С этого самого дня и часа. Причина не указана. Но человек сам понимает почему: ведь он еврей или полуеврей… Человек молча возвращается в комнату к своему письменному столу, собирает какие-то листки, вынимает из ящика блокноты, любимую ручку, принесенную из дома, складывает все это и забирает с собой. В комнате в это время стоит гробовая тишина.

Человек выходит из комнаты, идет по плохо освещенному коридору, спускается по старой, еще с монастырских времен, лестнице с выщербленными ступеньками.

А вот и выход. У двери стоит охранник. Человек вынимает постоянный пропуск-книжечку и протягивает его охраннику. Тот открывает книжечку и сверяет лицо человека с фотокарточкой, наклеенной в пропуске. Потом шарит глазами по списку, точно такому же, какой лежал у секретарши, и не отдает человеку пропуска, как давал его несколько лет подряд каждое утро и каждый вечер.

Все. Конец. У человека уже нет пропуска — стало быть, в эту дверь он никогда больше не войдет. И не только в эту — отныне он изгой. И не надо никаких желтых звезд, как в нацистской Германии. Человек обречен. Без паспорта на работу не берут. А в паспорте — в графе национальность — «пятый пункт». Заколдованный круг… Отныне человек — вечно безработный.

Но в социалистическом отечестве любой неработающий индивидуум — тунеядец. А тунеядцев следует перевоспитывать. Но не в Москве же?

Злостных тунеядцев, наверное, будут перевоспитывать там же, где ранее перевоспитывались упомянутые мною малые народы, а до того — недобитые враги народа, а также их жены и дети, а до них — так называемые кулаки и подкулачники …

Однако какой прогресс в погромном деле! Какой прогресс и по сравнению с еврейскими погромами в царской России, и с погромами-облавами в нацистской Германии: никаких стонов и воплей, никаких позорных сцен с избиванием людей и убийствами, никаких наглых погромщиков, напившихся русского самогона или немецкого шнапса… Все трезвые, все вежливые, прямо-таки галантные… А главное, никто не жалуется, не протестует — и кроме всего прочего, погром происходит за железным занавесом.

Можно все предусмотреть, не наломать дров, не навредить. Так в Радиокомитете под руководством С. Г. Лапина не тронули евреев, воспитывавшихся за рубежом — в США, Англии, Франции, Германии, в странах Латинской Америки, то есть евреев, чьим родным языком был английский или французский, немецкий или испанский — так называемых «носителей языка». В Иновещании они работали как переводчики и как дикторы. Благодаря этим евреям сталинская пропаганда доходила до разноязычных слушателей Москвы за границей в хороших переводах. И читали ее дикторы, безупречно знавшие язык той страны, на которую они вещали…

Не тронули «носителей языка» и в ТАСС…

В частности, мою маму.

Ну, и, естественно, не стали увольнять людей с «пятым пунктом» из институтов, с производства и учреждений, непосредственно связанных с атомной бомбой и подведомственных Берии, — как раз наоборот. Этих евреев в самые «погромные» годы награждали, давали им квартиры с мебелью, дачи — и речь идет о тысячах людей, отнюдь не только о Зельдовиче или Харитоне.

Ну а что касается обычных министерств, институтов и производств, то, насколько я понимаю, их руководителям пришлось нелегко: из-за каждого «нужного» еврея приходилось проделывать чудеса эквилибристики.