Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

Для маленькой девочки, чья жизнь уже была предопределена и которая сама практически находилась в рабстве, было трудно представить, что существует место, где бедный и незначительный человек может достигнуть величия. Ее сердце ликовало при мысли о надежде на то, что когда-нибудь она сможет избежать уготованной судьбы и оказаться в стране под названием Америка.

9Страх

Моим противоядием от боли был гнев, и я часто принимала его.

Когда депрессия придавливала пятидесятифунтовым якорем, гнев гнал меня вперед. Он придавал мне силы для расследования корпоративной алчности и правительственной коррупции. Радостное волнение от раскрытия правонарушений маскировало мой страх перед вмешательством в интересы могущественных сторон. Но гнев служил и другой цели: он защищал меня. Это был щит, которым я пользовалась для отражения материнских упреков и держала его на расстоянии вытянутой руки. Поэтому я всю жизнь укрепляла гнев.

Я подогревала свою ярость мысленным списком злодеяний матери. Я десятилетиями пестовала свое неприятие, и гнев стал составной частью моей личности, подкреплявшей внутреннее убеждение, что именно мать, а не я была виновата в ущербности нашей семьи.

Некоторые материнские поступки были демонстративными и эксцентричными – например, ее привычка лизать кошку.

– Ей это нравится, – возражала она, когда я кривилась от отвращения. – Она думает, что я ее мама!

Или ее уверенность, будто инопланетяне общаются с нами посредством кругов на пшеничных полях. Впрочем, эти отклонения от нормы были безобидными. Иногда они касались моих друзей, которые были вынуждены просматривать ее инопланетные видеоролики. Были и внезапные выходки вроде ее визита в Англию для встречи с местными «уфологами», которые развлекали ее историями о встречах с инопланетянами даже после того, как подлинные «злодеи» (двое общительных шестидесятилетних джентльменов) поведали о том, как они создавали круги на полях с помощью двух деревянных досок, трактора и куска проволоки.

Угрозы самоубийства были более тревожными. Одну из них она оставила мне на голосовой почте в середине моих школьных экзаменов.

«Я больше не могу жить».

Ее голос не был элегантным и сдержанным, как для всех остальных, но взвинченным, истерическим и на две октавы выше, чем она обычно разговаривала на людях.

«Зачем ты делаешь это со мной? Почему ты такая подлая?»

Это продолжалось в разных вариациях. «Я собираюсь покончить с этим! Что я сделала плохого? Почему ты так жестока?»

Я никогда особенно не беспокоилась насчет того, что моя мать дойдет до выполнения своих угроз. У меня не было логических доводов, только интуиция. А может быть, я переросла ее борьбу за мое внимание. Ее угрозы часто следовали за телефонным звонком, на который я не отвечала, или за проигнорированным приглашением в гости.

Я дала прослушать одно из сообщений своему другу, который пришел ко мне в студию. Я видела, как широко распахнулись его глаза, а выражение его лица оставляло мало сомнений насчет его мнения о звонке. Я все равно спросила:

– Это ненормально, правда?

– Тут и не пахнет нормальным, – сказал он. – Твоя мать сошла с ума.

Я успокоилась, когда услышала эти слова, хотя и ненадолго. Я рассматривала свой мир в чувственном отражении, вместо того чтобы преломлять его через себя, поэтому иногда казалась самой себе Алисой в Стране чудес.

Но эти моменты были мимолетными, и мне трудно было признаться себе, что моя мать нуждается в помощи. В моменты ясности я пыталась убедить ее обратиться к профессионалу, но мы неизбежно переходили к взаимным обвинениям, и она обычно побеждала.

Последний раз я попробовала, когда приехала домой на выходные из Беркли. Мы с матерью находились в гостевой спальне, где когда-то жила моя сестра. Комната была элегантно меблирована, с двумя односпальными кроватями из моей детской спальни; цветные стеганые одеяла были заменены одинаковыми покрывалами из плотной ткани бледно-персикового цвета со вставками из золотой парчи, сшитыми моей матерью. Кровати стояли рядом с эркерными окнами, выходившими в сад, и пока мы говорили, мой взгляд был прикован к иве, чьи ниспадавшие ветви часто служили тайной крепостью для наших детских игр.

Моя мать опустила глаза, пока слушала меня. Казалось, наш разговор продолжался часами, и в комнате воцарилась зловещая неподвижность. Я слушала саму себя; я слышала, как предоставляю свидетельства своего профессионального адвокатского мастерства. Я уже не была двадцатилетней студенткой.

Все ходят к психотерапевту.

Тебе станет лучше.

Приятно просто с кем-то поговорить.

Все, что ты скажешь, будет строго конфиденциально.