Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

Я начала посещать психотерапевта еще в конце школы, когда приступы депрессии ясно дали понять, что мне нужна какая-то помощь, а в Беркли я пользовалась услугами специалиста из местного кампуса. Я привела все аргументы, которые только могла, но моя мать продолжала молча сидеть, поэтому я начала импровизировать. Я испытывала гнетущее ощущение, что итог этого разговора как-то исправит или окончательно приговорит нашу семью.

– Если ты любишь меня, то обратишься за помощью.

Мой ультиматум был принят хладнокровно. Но моя мать сохраняла молчание.

– Мама, ты слышишь меня? Я умоляю тебя – если ты любишь меня, то обратись за помощью.

Последовала долгая пауза, прежде чем она ответила. Я слышала ее медленное дыхание, пока она обдумывала мои слова. Потом она посмотрела на меня и просто сказала:

– Я это сделаю.

Мгновенное облегчение разлилось по моему телу, как наркотик. Меня воодушевляло знание, что, хотя наша семья не идеальна, у нас есть надежда. Я подумала, что этого будет достаточно.

В ту ночь я спала урывками и не видела никаких снов.

На следующее утро я нашла мою мать на табурете у массивного деревянного стола в центре кухни. Она легко опиралась рукой на край стола, глядя в глазированную кружку, а другой рукой медленно помешивала горячую кипяченую воду, которую пила каждое утро. Потом она подняла голову и посмотрела на меня. Я видела этот взгляд раньше и инстинктивно отпрянула, когда она прищурилась.

– Я подумала о твоем предложении, и я не собираюсь ни с кем и никогда говорить об этом. Разве ты не понимаешь? Проблема в тебе, – прошипела она. – Мы были бы счастливы, если бы не ты!

Поэтому я составила списки.

Мне четыре года. У меня день рождения. Во дворе висит пиньята. Я вижу ярко раскрашенное папье-маше, розовые и фиолетовые полосы крутятся, когда дети ударяют по нему палками. Я вижу улыбки на лицах других детей, но сама начинаю рыдать. Мать ухмыляется, глядя на меня. Я сделала что-то нехорошее. Я вижу это по ее лицу, по выражению ее глаз. Я во всем виновата. Праздник испорчен.

Мне восемь лет. Мать хватает мой кукольный домик и швыряет его через комнату; миниатюрные кровати, столы и крошечные пластиковые фигурки разлетаются в воздухе. Я остаюсь неподвижной, когда домик ударяется об стену и раскалывается пополам.

Мне десять лет. Мать рассказывает мне, что она должна была стать знаменитой, как Альберт Эйнштейн или Элизабет Тейлор, но у нее украли заслуженную славу. Тон ее голоса повышается. Выражение ее глаз пугает меня. Я опускаю взгляд и смотрю на глубокие складки у ее рта, которые подергиваются от нервного тика.

Мне восемнадцать лет. Мы уходим из ресторана, потому что матери кажется, будто один из посетителей оскорбил ее, и теперь она безутешна. Я помню, как метрдотель провожал нас к выходу и его губы кривились от неодобрения.

Другие воспоминания возвращаются еще более четко.