Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

Как и все дети в этом хоре, Дороти Сомс тоже училась пению. Вероятно, эти воспоминания были слишком болезненными для моей матери, чтобы заниматься вокальным искусством в зрелом возрасте. Несмотря на ее музыкальные наклонности, я не припомню ни одного случая, чтобы она запела: ни колыбельных на сон грядущий, ни подпевания под мелодии радио в автомобиле. Но я помню, как гремела музыка «Мессии» Генделя на проигрывателе в нашей гостиной. Каждое Рождество ее хор порождал звонкие отголоски в коридорах нашего дома. Думала ли моя мать о госпитале, когда величественная гармония аллилуйя проникала на кухню, смешиваясь с ароматами жареной индейки и ее свежеиспеченным хлебом? После обеда она тихо сидела на диване в гостиной, сложив руки на коленях и закрыв глаза, не обращая внимания на иглу звукоснимателя, соскакивавшую с поношенных виниловых дорожек.

Возможно, когда-нибудь я узнаю, как моя мать научилась играть на фортепиано. Теперь этот акт кажется восстанием против мужчин, стоявших у кормила ее судьбы и считавших ее недостойной знания музыки или живописи.

Но мне удалось выяснить, почему она любила читать.

Наш дом был заполнен книгами. Стопки книг лежали повсюду, и была даже отдельная библиотека, где моя мать поставила полное издание «Британской энциклопедии», словари, романы и детские книги. По выходным мой отец сидел за круглым столом посреди нашей библиотеки и читал доклады или готовился к своему следующему судебному заседанию. Я валялась поблизости на деревянном полу, листая атлас или читая книжку, которую взяла с ближайшей полки. Когда я прочитала их все, мы стали совершать еженедельные экскурсии в местную библиотеку. Библиотекарши знали меня по имени и одаряли улыбками, когда я просила рекомендации. Я складывала книги на прикроватном столике и поздно вечером, когда наступало время выключать свет, моя мать, укутывавшая меня перед сном, шептала, что если хочется, то я могу читать всю ночь. Часто я так и делала.

Когда я была маленькой – до желчных аргументов, повышенных голосов и хлопанья дверей, – она сама читала мне. Тогда же я запомнила немногочисленные моменты, когда моя мать прикасалась ко мне. Я забиралась под одеяло в ее постели и прижималась к ее теплому телу, когда она держала раскрытую книгу перед нами. Она всегда выбирала классику; моей любимой книжкой были «Маленькие женщины», но она читала и Диккенса. Когда она читала вслух из «Дэвида Копперфилда», то ничем не выдавала своей связи с автором. Не знаю, понимала ли она это сама. Едва ли она в детстве читала Диккенса, но я знала, что она каждый день встречалась с его именем, когда ее и других детей водили в столовую, где они занимали соответствующие групповые места за длинными столами, каждый из которых был отмечен соответствующим цветом: Хогарт (зеленый), Диккенс (желтый), Корам (красный) и Гендель – это была группа Дороти – (синий).

В 1840-х годах Чарльз Диккенс жил едва ли не за углом от госпиталя для брошенных детей. Он заинтересовался учреждением вскоре после своего переезда туда и арендовал скамью в часовне, чтобы слушать пение найденышей или бродить вокруг и смотреть, как дети занимаются повседневными делами. Диккенс явно вдохновился увиденным и сделал незамужних матерей и детей, воспитанных без родителей, важной темой для своих сочинений, особенно в «Оливере Твисте». В других романах госпиталь предстает в еще более конкретных чертах. Например, в «Крошке Доррит» есть персонаж, выросший в госпитале, по имени ТэттиКорам, в честь его основателя Томаса Корама. В его романе «В тупике» двум найденышам дают одинаковые имена с катастрофическими последствиями.

Я добавила «Оливера Твиста» к стопке книг на столе. В детстве я читала эту историю, но тогда, разумеется, не знала о связи автора книги с прошлым моей матери. Как и у Дороти Сомс, имя главного героя не было тщательно выбрано любящими родителями, но, скорее, навязано ребенку равнодушным мистером Бамблом – тучным мужчиной холерического склада, который стоял во главе учреждения, где оказался бедный Оливер Твист.

Предыдущая буква была S – я назвал его Свабблом. Теперь Т – я назвал его Твистом. Следующей будет U – Анвин, а потом V – Вилкинс. У меня есть готовые фамилии до конца алфавита, а потом с самого начала, когда мы дойдем до буквы Z[39].

Было ли имя моей матери выбрано таким образом? По воле случая или по порядковому номеру приема? Мое собственное имя было выбрано с большой тщательностью – по крайней мере, так мне говорили.

– Тебя назвали в честь императора Юстиниана, – объяснила моя мать. – Твое имя символизирует законность и справедливость.

Она очень гордилась тем обстоятельством, что я выучилась на адвоката, и часто напоминала о целесообразности моего имени.

– А как насчет моего среднего имени? – поинтересовалась я. – Почему вы выбрали его?