Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

Для Боулби формирование (или отсутствие) привязанностей в раннем возрасте влияет на способность человека строить здоровые и полноценные отношения в течение всей дальнейшей жизни. Логика, стоящая за этим утверждением, проста и убедительна: ранние привязанности основаны на потребности в выживании. Для младенца и маленького ребенка близость к матери в буквальном смысле является вопросом жизни и смерти. Отсутствие главного опекуна означает отсутствие крова и еды. Но последствия этой биологически необходимой привязанности распространяются гораздо дальше. По словам Боулби, если ребенок имеет надежного и постоянного опекуна, то мир кажется ему стабильным, и ребенок может свободно развивать свои способности. Без этого ощущения надежности и поддержки ребенок не сможет научиться доверять другим или формировать здоровые отношения.

Гарри Харлоу, известный своими экспериментами о последствиях одиночного заключения для обезьян, попытался воспроизвести выводы так называемой теории привязанности Боулби, забирая обезьян у их матерей после родов. Он искал ответ на вопрос: можно ли вырастить здорового ребенка без любви? В одном из первых экспериментов новорожденных обезьян отбирали у матерей через несколько часов после их рождения. Их тщательно выкармливали, они были здоровы «и, без сомнения, не страдали от кишечных недугов», как писал Харлоу, но во многих других отношениях они были «совсем не свободными»[56]. Они сидели и раскачивались, глядя в пространство, и сосали большие пальцы. В обществе других обезьян своего возраста они предпочитали смотреть в пол, а не общаться со сверстниками. В другом из его экспериментов обезьянам ограничивали свободу передвижения, но предоставляли выбор между «матерью» – деревянным цилиндром, обмотанным махровой тканью, – и проволочной сеткой со встроенной бутылкой, имитировавшей грудное вскармливание. Обезьяны проводили гораздо больше времени, обнимая своих махровых «матерей», чем у проволочной сетки, откуда они получали жизненно необходимое питание.

Эксперименты Харлоу показали, что потребность в любви и ласке превосходит потребность в пище. Без ухода и безопасности в раннем детстве способность формировать здоровую и полноценную привязанность оказывается безвозвратно нарушенной.

Читая об экспериментах Харлоу, я не могла не задаваться вопросом, соответствовали ли мои отношения с матерью обнаруженной им закономерности. Мать никогда не поднимала на меня руку – во всяком случае физически – и дисциплинированно ухаживала за мной. Я получила превосходное образование и не испытывала недостатка в материальных благах. И когда я прилежно проверяла мысленный список несправедливостей, совершенных моей матерью, то интуитивно понимала, что вовсе не расколотый кофейный столик или вдребезги разбитый о стену кукольный домик непоправимо разорвал нашу привязанность друг к другу. Несмотря на их ненормальность, эти события не объясняли, почему я шарахалась от материнского прикосновения и даже прикосновение ее руки к моей казалось мне невыносимым. С новым пониманием о детской привязанности и о том, как отсутствие прикосновений может формировать детское мировоззрение, казалось более чем вероятным, что судьба наших отношений была предрешена в первые месяцы после моего рождения, до начала формирования осознанных воспоминаний. Вероятно, моя мать, сама в детстве не получавшая никакой любви, не могла обнимать и баюкать собственную новорожденную дочь.

Неудивительно, что найденыши, воспитанные в недоверии и лишенные основного инстинкта связи с себе подобными, не искали утешения друг в друге. Но, как я узнала из материнской рукописи, их постоянная скученность привела к созданию чего-то исключительного: особого языка, который позволял им хранить секреты от членов персонала и время от времени избегать наказания. К примеру, «Скит!» означало: «Быстро! Кто-то идет сюда. Немедленно прекращай свое занятие!» «Косить» означало «притворяться», а «глишить» – с нетерпением ожидать чего-то. Но чаще слова тайного языка отражали изоляцию детей и культуру наказаний, существовавшую среди девочек. «Монашка» означало «несчастная, жалкая», а «дыбиться» означало «делиться едой с хулиганкой».

Девочки пользовались и другим термином – «Ковентри», – который привел к одному из самых болезненных испытаний Дороти за время ее пребывания в госпитале. Быть «помещенным в Ковентри» означало, что никто из других детей не будет разговаривать с тобой несколько дней, неделю или даже дольше. Дороти так и не узнала, почему одна из старших девочек поместила ее в «Ковентри», но это была одна из худших переделок, в которые она попадала. В течение недели никто не смотрел на нее и не разговаривал с ней в драгоценные свободные моменты между уроками или трапезами, когда девочкам обычно дозволялось свободно общаться друг с другом.