Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

По прибытии ей объяснили, что правила конфиденциальности не позволяют ей увидеть собственные архивные записи. «Мне сказали, что они хранятся в лондонском Столичном архиве и я не смогу увидеть их, пока мне не исполнится 110 лет! Это было подозрительно похоже на отказ, – написала она. – Когда-то возрастной предел составлял 100 лет, но один из бывших найденышей имел наглость дожить до 109 лет. Поскольку я была не уверена, что протяну так долго, то была вынуждена согласиться на альтернативу: резюме моего личного досье, составленное по усмотрению “социального работника” из семейного отдела учреждения Корама». Не знаю, что находилось в том резюме, но ирония моей матери не вызывает сомнений. Правила, помешавшие ей увидеть свое досье, действуют и поныне в целях защиты личности родственников, которые могут быть еще живы. Нелепая ирония судьбы, воспрепятствовавшая моей матери, могла заключаться в том обстоятельстве, что она все еще находилась среди живых. Мне разрешили просмотреть архивные материалы лишь после того, как я предоставила доказательства, что все люди, упомянутые в этих материалах, уже умерли. Прошение, в котором Лена описала свои отчаянные обстоятельства, отчеты и записи бесед с ее пастором, доктором и братом, раскрывавшие их давление на нее с целью отдать ребенка на воспитание, десятки писем, в которых она задавала вопросы о своей малышке… Теперь я полагаю, что моя мать так и не увидела всего этого.

Когда я перебирала бабушкины письма, то ощущала ее любовь к своему ребенку в каждом изгибе и росчерке ее резкого, некрасивого, а иногда неразборчивого почерка. Оставалось лишь гадать о том, было бы все иначе для Дороти, если бы она знала об их существовании. Знание о письмах не помешало бы приемной матери критиковать Дороти, мисс Райт – запирать ее в чулане, а мисс Вудворд – избивать ее тростью. Но, возможно, знание о том, что кто-то во внешнем мире любит девочку, приносило бы Дороти некоторое утешение, когда она сворачивалась по ночам в своей постели или в углу чулана, испуганная и одинокая. Ей пришлось искать утешение где-то еще и заплатить за это высокую цену.

У моей матери не было друзей в зрелом возрасте – во всяком случае таких, о которых мне было бы что-то известно. Время от времени приходило письмо с европейским штемпелем от ее «друга из Европы». Но соседи не заходили к нам на чай, и ее подруги не звонили с предложениями шопинг-туров. Иногда она упоминала имя женщины и называла ее «подругой», но я редко слышала одно и то же имя дважды. Порой я спрашивала отца, что случилось и куда пропала очередная «подруга». Он всегда отвечал расплывчато: «Ты же знаешь свою маму».

Я узнала, что такая изоляция от общества соответствует психологическому профилю ребенка, выросшего при отсутствии ранних привязанностей. Исследователи Лондонского университета, которые опрашивали взрослых людей, выросших в госпитале, повторяли многое, что уже было известно из повседневной жизни найденышей: строгие правила, жесткая дисциплина, подготовка детей к домашней службе. Но во время своих бесед исследователи также выяснили нечто удивительное. С учетом отгороженности детей от внешнего мира и эмоциональной изоляции от взрослых, которые ухаживали за ними и воспитывали их, исследователи ожидали, что между детьми будут возникать дружеские связи как некое средство защиты от ужасов повседневной жизни госпиталя. Но близкая дружба была скорее исключением, чем правилом.

Регламентированная обстановка отдавала приоритет групповым занятиям и оставляла мало времени на формирование личных связей. Но исследователи особо подчеркивали монотонность и неизменность ежедневных занятий как основную причину, из-за который дети не устанавливали прочные связи друг с другом. Бывший найденыш, семидесятипятилетний мужчина, который потом служил в армии, отмечал, что «как ни странно, между нами не было близкой дружбы. Это было забавно, поскольку мы всё знали друг о друге. Но мы все делали одно и то же. Не было никакого интереса, не о чем было толком поговорить друг с другом»[54].

Другой бывший найденыш, которому во время интервью было девяносто лет, вспоминал, что ему всегда хотелось иметь близкого друга, «но не имело особенного смысла заводить дружбу с теми, кого все равно заберут отсюда, и мы больше не увидимся»[55].

В то время как исследование Лондонского университета соотносило отсутствие дружбы с монотонностью детской жизни, исследование британского детского психиатра Джона Боулби дало более последовательное и актуальное объяснение причин, в силу которых воспитанники институциональных учреждений испытывают трудности в формировании привязанности к другим людям. Его новаторские выводы обеспечили бесценные откровения о работе человеческого разума и заложили основу для кардинальных изменений, которые привели к тому, что госпиталь для брошенных детей в конце концов раскрыл свои двери в 1954 году.