Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

Вероятно, у Дороти еще оставалось время в тот критический период, когда Лена отправляла свои письменные запросы. Ущерб от разлуки в раннем детстве, скорее всего, был невозместимым, но я задавалась вопросом, могла ли наша совместная судьба измениться, если бы просьбы Лены не пропали втуне. Помню статью, на которую я наткнулась во время исследования операции «Дудочник»; статью о мальчике, которого эвакуировали в провинцию во время войны, под названием «Счастливые воспоминания военного эвакуанта из Шропшира». Когда мальчику было пять лет, его вывезли из города на ферму возле Шрусбери, всего лишь в нескольких милях от фермы Лены. Его зачислили в местную школу, и он проводил свободное время на ферме, собирая яйца или занимаясь дойкой коров. Для него буколическая атмосфера Шропшира, далекая от постоянных бомбежек и воздушных налетов, терроризировавших Лондон, была счастливой реальностью вместо далекой войны, о которой он лишь изредка слышал по радиоприемнику, работавшему на батарейках.

Что, если бы Лене вернули ее дочь? Как и тот мальчик, Дороти могла бы приехать в Шропшир. Она избежала бы ужасов войны и госпиталя и оказалась бы под опекой любящей матери.

Разумеется, этого не случилось. Но судьба иногда выдает сюрпризы, и война принесла Дороти надежду самым неожиданным образом – в виде улыбок и щедрости незнакомых людей.

13Средства к существованию

Подобно кольцам на срезе ствола старого дуба, мое детство можно отмерять по еде, которую готовила моя мать. Ранние годы не давали намека на предстоящие события, и мой желудок регулярно наполнялся щедрыми порциями британской еды: толстыми ломтями тостов с мармеладом на завтрак, от сладости которых меня иногда воротило, или сардельками, золотисто-коричневыми после обжаривания на литой чугунной сковородке, подаваемыми с яйцом всмятку, вставленным в красивую резную подставку для яиц. «Аккуратно постучи ложечкой», – советовала мать, когда я осторожно снимала скорлупу с верхнего конца, чтобы зачерпнуть кремовый белок. Ланч был простым, но питательным: суп из консервированных сардин и хлеб с майонезом. Помню, как у меня текли слюнки из-за соленой рыбы. Обед был вкусным и плотным: тонко нарезанные стейки с томленым луком или тушеное мясо с кусками жирной и нежной говядины, таявшими во рту.

Мне было шесть или семь лет, когда блюда британской кухни исчезли с нашего стола, замененные американскими продуктами, приготовленными с чистого листа. Запеченные макароны с сыром, коричневые сверху, но влажные и тягучие внутри, картофельный гратен, истекающий сливочным маслом, индейка под насыщенным клюквенным соусом с начинкой из душистых трав. Я до сих пор обращаюсь к этой еде за утешением, когда у меня плохое настроение.

В 1970-х годах взгляды моей матери на еду стали меняться. Мода на «здоровую пищу» только набирала обороты, и моя мать, как всегда, находилась впереди паровоза. На смену яйцам и сосискам пришли сухие безвкусные кашки, подаваемые с непастеризованным молоком. Мне не нравилось молоко; слой сливок наверху был таким густым, что собирался в комки над кашей. Теперь мать ежедневно давала мне таблетку спирулины, такую большую, что ее нужно было ломать пополам перед употреблением, и острые края иногда царапали мне горло, когда я глотала. Ушло все то, что делало еду вкусной – соль, сахар, специи, сливочное масло, – и ее некогда ароматная готовка стала пресной и безвкусной.

Должно быть, я жаловалась и порой отказывалась от еды. В ответ моя мать учредила «день вредного питания». Раз в год отец отвозил меня и мою сестру в гастроном, где каждой из нас разрешалось выбрать по шесть любимых продуктов. Я обходила торговые ряды в поиске того, что могло бы удовлетворить мое желание к сладости и вкусу: хлопья на завтрак, бело-розовые пирожные в форме зверюшек, трубочки ванильного мороженого с орехами и шоколадными завитками. Это был мой любимый день в году. Дома я жадно поглощала все это до тех пор, пока моя сокровищница не истощалась. Меня никогда не просили делиться, хотя я с раннего возраста усвоила, что если оставить сладости без внимания, то они быстро исчезнут. Обертки шоколадных конфет в мусорном ведре спальни моей матери были единственным доказательством их существования.

Ее одержимость здоровой пищей продолжалась в мои школьные годы, пока не наступила фаза, которая появлялась и исчезала без объяснения. Я обнаружила это, лишь когда неожиданно вернулась домой из колледжа на выходные и в поисках закуски обнаружила сияющий белый холодильник, совершенно пустой, если не считать темно-синего эмалированного горшка с толстыми стенками. У меня сразу потекли слюнки, когда я вспомнила горшок для тушения, который часами стоял на маленьком огне, делая говядину сказочно нежной, пропитывая ароматами морковку и картошку. Я открыла горшок, ожидая увидеть густую подливку, но обнаружила лишь бледные шарики холодной овсянки. Впоследствии мой отец признался, что мать перешла на употребление густой овсяной каши в любое время суток.