Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

19 апреля 1944 года

Уважаемая мисс Уэстон!

Относительно вашего письма от 22 марта администрация рассмотрела ваше прошение о возвращении вашей дочери под материнскую опеку и приняла решение удовлетворить его. Я буду обязан, если вы сообщите мне, когда вам будет удобно приехать и забрать ее.

Мы оставим ей одежду, которую она носит, и вы можете потом вернуть ее.

Надеюсь, что решение администрации послужит вашему счастью и благополучию девочки.

Могу вам сообщить, что в последнее время она была чрезвычайно недисциплинированной и полученное ею психологическое лечение явно не дало результатов.

Мы можем подготовить ее к отъезду в пятницу на этой неделе либо в среду или в четверг на следующей неделе.

Искренне ваш,секретарь

В дальнейшей корреспонденции Лене напомнили о необходимости «взять с собой расписку, которую вы получили по приеме ребенка». Я держала в руках оригинальный документ, истрепанный и пожелтевший, когда впервые увидела архивные материалы моей матери. «Расписка» – обычный формуляр, который более века оставался неизменным, – напомнила мне старомодную долговую расписку, как будто речь шла о неодушевленном предмете, а не о живой девочке. Не знаю, видела ли моя мать этот клочок бумаги, но, если бы видела, он лишь подтвердил бы ее убеждения.

Что бы ни было сформулировано в качестве цели госпиталя для брошенных детей, теперь мне ясно, что вся система, каждое действие, каждое правило и постановление, жесткая дисциплина, строгое послушание, изоляция, молчание и наказания – все, что осталось практически неизменным с основания госпиталя в XVIII веке, – было создано с целью воспитания превосходных, невежественных домашних слуг. К примеру, я уверена, что отстраненность персонала была предназначена как часть нашей подготовки к будущему служению в домах высших представителей общества, где не дозволялись никакие разговоры или фамильярность с вышестоящими.

К найденышам относились как к расходному материалу. Они были нижним звеном системы, предназначенной для удовлетворения высшего класса. Моя мать продолжала: «Может показаться, что распорядители – те самые люди, которые обладали властью проводить реформы и освободить нас от репрессивной, давно устаревшей системы, – были теми самыми людьми, которые получали выгоду от системы и стремились увековечить ее». Или же, как она рассуждала, «распорядители были невиновны во всем, кроме вечной британской склонности обращаться к прошлому и делать вещи так, как было заведено испокон веков».

Независимо от причины воспитаннице позволили вернуться домой к матери не потому, что это было в ее лучших интересах, а потому, что она стала слишком трудновоспитуемой, чтобы представлять ценность для госпиталя в качестве будущей слуги. Ее попытка бегства была последней соломинкой, которая привела к освобождению. Письмо, дававшее Лене опеку над ней, было написано лишь через один день после возвращения Лены в Беркхамстед.

Вот так кружным путем именно храбрость моей матери привела ее к свободе.

Когда решение было принято, Дороти дали лишь один час, чтобы помыться и разделить последнюю трапезу с ее одноклассниками. Она вряд ли знала, чего ей стоит ожидать, когда последовала за мисс Райт в кабинет мистера Николса. Когда Дороти вошла в комнату, то увидела мистера Николса, сидевшего за столом. Справа от него стояла стройная женщина среднего роста в заказном темно-синем костюме и белой блузке, с брошью на шее. Она носила синюю шляпку-колокол, из-под которой выбивались пряди седеющих волос. На ее бледном лице особенно выделялись большие голубые глаза. Дороти замерла, когда женщина шагнула к ней.

– Как поживает моя девочка? – спросила она, положив руку на плечо Дороти и поцеловав ее в щеку.