Давид Аркин. «Идеолог космополитизма» в архитектуре

Руднев. Одну секундочку, конечно, по делу, я только доскажу. Я только хотел сказать, что вот я зашел в католический собор, и все было как-то неживо. Но вот русский народ, его любовь к родине, его индивидуальность, направленность русской архитектуры всегда была и нет тут никаких византийских влияний, ни каких-либо других влияний, а в сущности эта любовь к самостоятельному развитию русских городов, русской архитектуры, русской направленности, это все нам мило, это все нам близко, а вовсе не та солидарность, с которой говорит Аркин и которая несвойственна русскому человеку. Любовь к своей родине, самобытность наша — это то чувство, которое должно нами руководить в нашей работе, в нашем мастерстве.

Статьи, которые были напечатаны Былинкиным и Аркиным в английском журнале, были написаны без достаточной любви к своему народу, были созданы поверхностно, так, чтобы написать статью, потом другую, от статьи к статье (Л. 57–59).

Алабян. <…> удивительная политическая слепота, обывательщина <…> Товарищи решили быть воспитанными, решили быть приятными английским редакторам, и они представили себя в гостиной за чашкой кофе и беседующими с этими сэрами на тему о градостроительстве и о жилищном строительстве. И получается, что здесь идет, собственно говоря, такой приятельский разговор о судьбах советской архитектуры вообще и где, мол, есть некоторые нюансы, но, в общем и целом, мы одинаково с ними мыслим.

В этом-то и заключается ошибка этих товарищей. Они забыли свой патриотический долг, они потеряли лицо советского гражданина и незаметно для себя одели маску интеллигента в буржуазном понимании этого слова.

<…>

[Далее Алабян говорит, что это не единичный случай в Академии архитектуры и приводит в качестве примера работы Габричевского о Жолтовском]; [теория Габричевского] «граничит с мистикой и с наукой ничего общего не имеет, скорее это имеет отношение к алхимии».

<…>

Мы сейчас в ССА организовали институт марксизма-ленинизма, и я должен сказать, в институт, который успешно работает, к стыду, многие наши ведущие архитекторы, теоретики и критики не записаны и не занимаются. Я думаю, что и т. Аркину и Былинкину и Бунину и многим другими следовало бы сесть за парту и изучать марксизм-ленинизм[653], чтобы мы больше не имели ни одного случая краснеть перед нашей общественностью, перед нашим народом за грубейшие ошибки (Л. 61–64).

Аркин. До самого последнего времени, можно сказать до самых последних дней, до начала суда, я был совершенно определенно убежден, что я не совершил никакого антипатриотического поступка. Я считал, что статья плохая, неудачная, слабая, но я не видел в ней того, что здесь все время говорят. Больше того, я считал, что само рассмотрение этого дела перед Судом чести неправильно. <…> И вот, я считаю, что громадное значение Суда заключается в том, что этот Суд, рассматривая это дело, показал подлинную природу того тяжелого проступка, который я совершил.

Почему я так заблуждался в оценке этого поступка — потому что я руководствовался прежде всего ошибочной и только моей субъективной оценкой и моими переживаниями. Я рассуждал так: как может так быть, чтобы я, человек, который всю свою жизнь всеми своими мыслями и работой связан с советской культурой, который своими средствами на своей работе борется за эту культуру, который написал о советской архитектуре, о проблемах советской культуры много статей и сделал много докладов, как я могу быть антипатриотичным, как я могу сделать что-то, что идет против этой советской культуры. В том и значение Суда чести, что все рассмотрение этого дела, выступление целого ряда товарищей, анализ этой же моей статьи перевел эту точку зрения с субъективной на объективную. <…> Объективные действия таковы, что, независимо от того, как я воспринимаю лично (теперь я понял, что воспринимал ошибочно), речь идет о том, что в данном случае имеют место не вполне патриотические действия, иначе говоря, непатриотические поступки.

<…>

В эти дни я снова прочитал доклад товарища Жданова о международном положении. Он произвел на меня глубокое впечатление. В свете этого доклада, в свете ярких моментов разделения на два лагеря, в свете того, что дано и раскрыто в этом докладе, я оцениваю ту статью, которую я написал. Как получилось, что я написал такую статью? Может быть, я небрежно работал, как думал Руднев, что это халтура. Нет, дело не в этом <…> дело обстоит гораздо серьезнее, речь идет о том, что я не учел ответственности этого выступления. Я совершенно не понял (это грубая ошибка), что это не моя личная статья, которая может быть удачной или неудачной, которую можно разругать как бездарную или похвалить, как талантливую, а что это выступление как бы от лица советской архитектуры, выступление, как здесь говорили, на передовой линии, выступление, которое требует выбора оружия, требует осторожности и умения и, главное, боевого духа. <…> Иначе говоря, исчезли основные нотки, которые должны были звучать, нотки советского патриотизма (Л. 64–67).