Действие вместо реакции

Таково было еще одно принципиальное возражение Аристотеля против Платона, учившего о цельной и вечной душе, которая была родом из иного и высшего пласта реальности. Аристотель, как и досократики, полагал, что материя не есть нечто безжизненное и пассивное. Она является изначально одухотворенной. Но он не вкладывал в это тот же смысл, что идеалисты.

Материя одухотворена, потому что ей присуща творческая энергия и способность развить в себе сознание и целенаправленную, разумную деятельность. Проявлением этой способности является и человеческий ум. Очень похожих воззрений придерживалась и третья группа философов античности с материалистическим уклоном – стоики.

Таким образом, материализм подчеркивал связь всего со всем, взаимопереход и родство всех вещей и явлений жизни, всеобщую динамику, пластичность и множественность. Идеализм же настаивал на обратном: на невозможности взаимоперехода, на чуждости и обособленности души, а не на ее единстве со всем миром, на статике и вечности, а не на динамике и временности.

Анимизм наносит ответный удар

Материализм в издании досократиков, Аристотеля и стоиков был материализмом с идеалистическими оговорками. Вернее даже, с идеалистическим сердцем в груди. В их мышлении было и то, и другое, но это была не проблема и не некая хаотическая смесь, а чрезвычайно положительный сигнал, указывающий на глубокое понимание существа дела.

Эти мыслители оказались близки к тому, чтобы преодолеть наивное разделение на два лагеря и выйти по ту сторону вымышленной необходимости выбрать либо тот, либо другой.

Вместе с тем, этот материализм, даже с его пламенеющим идеалистическим сердцем, было тяжело принять и переварить. Он говорил на языке логики и науки, мыслил причинами и следствиями, частями и их взаимодействием, законами и закономерностями. Он рассуждал об эволюции разумного и сознательного из потенциальной способности материи к разуму и сознанию. Он говорил о появлении чего-то крайне сложного из весьма простого. Он не обещал нашему эго вечной жизни после смерти и требовал большого внутреннего усилия над собой.

Это и стало камнем преткновения. Как простым людям древности, так и интеллектуалам было совершенно не понятно, как нечто столь возвышенное и прекрасное, как человек, могло бы развиться из чего-то столь прозаического, как материя – из воды и огня, из атомов и вещества, из всех этих палок, камней и гусениц.

Механизм перехода одного в другое в те далекие времена не прослеживался даже отдаленно. Материализм казался самой дерзкой фантастикой, самой притянутой за уши эзотерикой. Как следствие, идеализм и эгоцентризм одержали полную победу. Они определили религиозное, философское и даже научное мышление Запада на следующие две тысячи лет.

Влияние Сократа и его продолжателей было настолько велико, что мыслителей, которые были до них, со временем стали называть досократиками. Фалес, Анаксимандр, Анаксимен, Гераклит остались позади — за Сократом, до Сократа. Они были пройденным этапом.

Но значит ли это, что в постсократической мысли и правда произошло движение вперед? Многие из наиболее проницательных умов Запада, такие как Ницше и Хайдеггер, утверждали, что произошло как раз обратное. В мысли Сократа мы наблюдаем глубокий упадок философии, стремительное скатывание мысли кувырком с досократических вершин.

Скатившись по этому склону, ключевые мыслители Запада принялись строить у подножья горы прекрасные здания и действительно создали много хорошего. Тем не менее все это восхитительное мыслетворчество происходило несколькими этажами ниже, чем до этого.

Они вновь принялись размышлять простыми единствами вместо множеств и свободной деятельностью вместо процессов и законов. Причинам и следствиям пришлось потесниться, чтобы вернуть место сверхъестественным деятелям и вечным божественным Идеям.

Вдобавок к этому, в идеализме реальность оказалась расколота на два измерения. Наш мир, чувственный и материальный, был оклеветан, отторгнут и даже проклят. Он считался грязной темницей души, бледным подобием прекрасного оригинала. Восприятие реальности, система ценностей и сам образ жизни подчинились какой-то запредельной фантазии.

Основой платоновского идеализма был доведенный до совершенства анимизм. Мир вновь стал казаться похожим на человеческий ум в самом первом и поверхностном понимании этого ума. Все в нем управлялось деятельностью неких деятелей, похожих на наше «Я», и понятиями человеческого языка, от которых произошли платоновские Идеи. Как и наша бессмертная душа, эти деятели являются внутренне цельными и вечными. Они отделены от остальной действительности и движимы своей свободной волей, планами и интересами.

Наивное понимание умом самого себя всегда рождает моноцентризм и анимизм. По мере развития, они превращаются в идеализм, а он, в свою очередь, есть питательная среда для эгомании.

Человечек у нас в голове