Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

Позже той ночью я задаюсь вопросом: «Зачем оперировать?» Перед нами пациентка, которая должен была все еще находиться в утробе матери. Какой смысл подвергать девочку столь рискованной операции? Почему не дать ей возможность хотя бы немного пожить? У ее родителей должна быть возможность провести с собственным ребенком немного времени, даже если это всего несколько дней или недель. Ввиду отсутствия значительного опыта с такими случаями можно смело утверждать, что нет никаких оснований подвергать младенца и его родителей подобным мучениям.

Предположим, я вполне уверен, что мы можем помочь. Отец между тем задает мне вопрос, на который у меня нет ответа:

– Сможете ли вы вылечить нашу дочь?

Я качаю головой. Я бы даже не стал использовать слово «вылечить». Факторов слишком много. Так что я ответил то, что всегда говорю в подобных обстоятельствах:

– Мы определенно попытаемся ей помочь.

Анестезиолог готов. Последние десять минут его кардиомонитор не переставал издавать монотонные звуковые сигналы. Между ним и операционной медсестрой стоят два больших монитора. На одном выведена томограмма, на другом – изображение, передаваемое аппаратом УЗИ. С помощью него и своих знаний анатомии я смогу маневрировать в мозге пациента.

Прежде всего нам нужно попасть внутрь. Под величайший хит Iron Maiden[35] я выбриваю участок кожи на голове ребенка, а затем с величайшей осторожностью разрезаю мягкий череп. У новорожденных он чрезвычайно податливый и вскрывается ножницами. Я осторожно приподнимаю вырезанный пятиугольник и вижу собственными глазами то, что мы уже наблюдали на снимках. Вернее, не совсем собственными глазами.

Вы, наверное, представляете хирургов в этих нелепых очках. Они похожи на два маленьких телескопа, по одному перед каждым глазом, потому что ими очки, по сути, и являются. Такие очки, называемые бинокулярной лупой, дают большое увеличение, позволяя проводить операцию с невероятной точностью – что особенно важно, когда ошибка в один миллиметр может навсегда лишить пациента возможности ходить или разговаривать.

Бинокулярные очки сидят у меня на носу, чтобы я мог видеть через них операционное поле, а также имел возможность смотреть поверх них на своих коллег и информацию на мониторах. Глаза, впрочем, я поднимаю лишь иногда, чтобы подтвердить местоположение своих инструментов в мозге пациентки. Моя голова при этом остается неподвижной – я слежу лишь взглядом, чтобы руки оставались на месте. Этого вполне достаточно.

Мозг ребенка размером с мой кулак. Он выглядит сформировавшимся, с бороздками, как у грецкого ореха. Человек со стороны принял бы его за совершенно нормальный мозг, однако все в операционной прекрасно знают, что примерно половины из того, что перед нами, здесь быть не должно.

Из занятий по анатомии мы помним, как именно должны выглядеть мозговые бороздки и где они должны находиться. В своих очках я могу разглядеть, где именно они искривляются. Это не обязательно означает, что передо мной опухоль – так могут выглядеть лишь ее последствия. В данном случае, правда, это и то и другое.

Операция может проводиться разными способами в зависимости от поставленной задачи. В конкретной ситуации я не буду пользоваться скальпелем, если без него удастся обойтись. Наша пациентка слишком уязвима, риск слишком велик. Не так давно у нас бы не было никакой альтернативы. К счастью для всех нас, теперь она имеется.

Медсестра подает мне тонкий цилиндр с подсоединенным кабелем толщиной примерно со стержень шариковой ручки. Это ультразвуковой аспиратор. На самом деле он состоит из двух вложенных цилиндров. Внутренний вибрирует с такой частотой, что, если поднести его к опухоли, он разрушает и растворяет ее ткани. Одновременно с этим из пространства между цилиндрами разбрызгивается вода, а получившаяся жижа отсасывается через внутреннюю трубку. Использование ультразвукового аспиратора, вне всяких сомнений, самый безопасный способ проведения операции, а одно такое устройство стоит порядка сорока тысяч фунтов[36]

 – это один из самых дорогих хирургических инструментов.

Смотря на свою тридцатисантиметровую пациентку, я думаю о том, что жизни, которые этот инструмент спасает, а также качество этих жизней стоят каждого потраченного на него пенни.

Я приступаю к работе. Опухоль разрушается прямо у меня на глазах. Первый отрезанный кусочек помещается в пробирку и немедленно отправляется в лабораторию на анализ. Теперь нужно убрать все остальное. Как при мытье окна или протирании запотевшего стекла, приятно видеть, где ты уже прошелся, а где еще предстоит поработать.

Я двигаюсь от внешнего края внутрь, периодически поднимая глаза на монитор, чтобы убедиться, что в полученном месиве не спрятался какой-нибудь кровеносный сосуд или другая важная структура. Время от времени я поглядываю и на кардиомонитор. Все без изменений. Ничего необычного. Что хорошо.