Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

Я уже говорил, что никогда не даю обещание «вылечить». Тем не менее, когда мы оперируем, нам действительно нужно попытаться удалить как можно бо́льшую часть опухоли. Это наша работа. Разумеется, нужно быть начеку – стоит перестараться, и мы рискуем нанести пациенту травму, с последствиями которой ему придется иметь дело до конца своих дней. Чрезмерная осторожность, с другой стороны, способна эту же самую жизнь значительно укоротить.

Разумеется, одна из важнейших вещей, которым мы учимся, – это осознание границ своих возможностей, но подобное знание дается нелегко.

Как правило, чем старше становится хирург, тем более осторожным он может быть в своих действиях. Наверное, так проявляется следствие того, что с годами работы накапливаются пациенты, получившие неврологические повреждения. Тогда же я был еще совсем молодым консультантом, и половину своей жизни я готовился к тому, чтобы оперировать.

Если работа над случаями возможного насилия над детьми в Торонто, а затем в Оксфорде меня чему-либо научила, так это тому, что никогда нельзя прекращать перенимать идеи других людей.

Я штудировал медицинские журналы со всего мира, а каждую свободную секунду занимался поисками новых открытий или гипотез в интернете. Когда я только стал консультантом, я прочитал множество статей об американской системе здравоохранения. Конечно, она во многом завязана на страховании, но при этом американские больницы из года в год демонстрируют невероятно высокий процент «успешного» лечения опухолей. Наши показатели в Великобритании меркли на их фоне.

Я обсудил данный вопрос со своим наставником и старшим консультантом Питером:

– Как ты думаешь, в чем дело?

– Ну, очевидно, американские больницы частные, так что им приходится, как и в любом другом бизнесе, гнаться за деньгами. А рекордные успехи уж точно способствуют их притоку.

– Но почему они настолько успешные? Почему у нас нет таких показателей?

Он посмотрел на меня слегка разочарованно:

– Потому что в этой стране мы не рискуем жизнями своих пациентов ради денег.

Казалось, Питер противоречил сам себе, хотя я понял его мысль. НСЗ платила мне зарплату, как делала это десятилетиями. От нас не требовалось демонстрировать высокие показатели в конце каждого квартала. У хирургов была одна-единственная задача: спасать жизни. И тем не менее в каждой статье говорилось одно и то же: «Это нечто. Эти ребята лечат людей. Всем больницам стоит у них поучиться». Подобные истории меня привлекали.

Я был молодым. Я был амбициозным. Мне ужасно хотелось спасти мир. Мир вместе с тем в спасении не нуждался. Уж точно не тогда. Не в тот день. В то время как маленький паренек со своими родителями в моей приемной нуждался. Я поклялся, что сделаю все возможное, чтобы помочь ему пережить не только тот день, но и каждый последующий. Вылечить его было бы потрясающе, но этого родителям мальчика я не обещал, хотя и говорил, что такая возможность имеется.

– Все будет в порядке, – сказал я. – У меня все под контролем.

И я действительно в это верил.

Знаменитые последние слова.

Я мог бы просто рассказать про пациентов, которым я полностью удалил опухоль, с которыми все в итоге было в полном порядке и после восстановления которых все превозносили меня как великого хирурга своего времени. Но все же такие моменты забываются – как бы удачно ни сложились обстоятельства с последним пациентом, после него непременно будет такой, с которым что-то пойдет не по плану, и это никогда не дает зазнаваться.

Десятилетний мальчик, по-прежнему являющийся одним из моих пациентов, поступил к нам с жалобами на недавно появившиеся проблемы с чувством равновесия, координацией движений и головными болями. Проведенная в его местной больнице томография выявила опухоль мозга в задней части головы, в мозжечке. Ему было очень плохо, так что в ту же ночь пациента доставили к нам. Я увиделся с мальчиком наутро. Мама была вместе с ним. Ей было не больше двадцати пяти или двадцати шести лет. Молодые и страшно напуганные – так можно было описать их обоих.

Я объяснил суть проблемы, рассказал, зачем они здесь, и добавил:

– Опухоль будет причинять все больше вреда. Нам необходимо ее вырезать.

Мама была в ужасе от мысли о том, что ее сыну вскроют голову. Увидев реакцию матери, мальчик расплакался. Мне удалось успокоить обоих, однако я едва удержался от того, чтобы сказать: «Если не хотите операцию, то это необязательно».

В тот момент они явно были не в состоянии что-либо решать.

Я сказал:

– Подумайте об этом. Операция – очень серьезное решение, я понимаю. Как я уже говорил, после процедуры мальчик будет испытывать некоторую боль, слабость и проблемы с чувством равновесия, и процесс выздоровления займет какое-то время. Если же мы ничего не сделаем, то он потеряет контроль над своими руками, ногами, и ему будет становиться все хуже и хуже.