Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

И пациент умрет. Очевидно, я не стал этого добавлять, но мама поняла мою мысль. Скрепя сердце она признала, что нужно что-то делать.

– Скажите мне честно, – спросила она, когда мы отошли от кровати, – каковы шансы?

Обычно я стараюсь не внушать ложный оптимизм, но из того, что я видел на снимках, я мог с уверенностью утверждать, что у нас все должно получиться.

– Я бы сказал, что риск серьезных проблем невысок – наверное, от пяти до десяти процентов, – ответил я.

Любой азартный игрок, вероятно, душу бы продал за такие шансы на победу. Но я имел дело с родителями. Какое им дело до девяноста здоровых детей, бегающих вокруг, если их ребенок окажется в числе тех десяти, кому «не повезло»?

– Хорошо, – с большой опаской ответила мама. – Сделайте это.

Опухоль находилась в четвертом желудочке, где расположены центры управления такими жизненно важными показателями и функциями, как сердцебиение, кровяное давление, дыхание и даже бодрствование. Все нервные пути к рукам, ногам и остальным частям тела проходят через эту крошечную область. К счастью, опухоль выглядела вполне операбельной. Такой она в итоге и оказалась.

Операция заняла почти весь день, но мне удалось удалить опухоль без каких-либо осложнений или проблем. Порой так бывает, и удается полностью все вырезать. Led Zeppelin[38] тоже приложила руку. Группа предоставила звуковое сопровождение. Собой, впрочем, я также был доволен. Операция прошла как нельзя лучше.

После успешной операции мы все были в приподнятом расположении духа – как тут не быть, когда на фоне играет «Whole Lotta Love»[39]

, – но я не собирался торопиться праздновать победу. Пока пациент не очнулся, говорить о чем-либо рано. В данном случае, правда, я не сомневался, что это лишь вопрос времени. Очень долгого времени, как оказалось в итоге.

Когда мы попытались привести его в чувство, врач из детского отделения реанимации и интенсивной терапии обнаружил проблемы с уровнем бодрствования. Ребенок не дышал самостоятельно и не просыпался. Оказавшись у его кровати, я был удивлен, увидев его по-прежнему без сознания. Мне только и было слышно, что тихое жужжание аппарата ИВЛ[40], к которому он был подключен.

– Он еще не просыпался? – спросил я врача из отделения.

– Нет.

– Он как-то реагирует? – Я хотел узнать, пытается ли он дышать самостоятельно.

– Нет. Никакой реакции.

– Хорошо. Подождем еще пару часов, а потом, будьте любезны, отправьте его на томографию.

– Будет сделано.

Они назначили томографию. Мы смотрели, как на экране один за другим появляются шестьдесят четыре снимка мозга в разрезе. Самыми важными, разумеется, были несколько последних. Все, впрочем, выглядело хорошо – как по учебнику. Но лишь на снимках. Я же лечил не снимки.

Мальчик так и не приходил в себя, так что мы оставили его подключенным к аппарату ИВЛ. Без этой торчащей у него изо рта трубки пациент попросту не мог бы дышать. Разумеется, рот нужен не только для дыхания. Для кормления врачи поместили прямиком в желудок мальчика назогастральную трубку[41]

.

Ребенок был в полностью бессознательном состоянии и оставался в нем без какого-либо наркоза в течение дней, а затем недель. Ему провели трахеостомию – проделали отверстие в шее и трахее, требующееся для длительного подключения к аппарату ИВЛ. Через небольшой разрез в брюшной стенке ему в желудок установили зонд для кормления, который торчал из живота, словно крошечный Чужой[42]. Это позволяло вводить жидкое питание прямиком в желудок, и теперь лицо мальчика не было загромождено трубками. Лицо, которое не выражало ничего.

Что же привело к этой катастрофе? На снимках все выглядело отлично – никакого инсульта, никакого кровоизлияния, никаких явных крупных остатков опухоли. Если что-то и осталось, то совсем крошечный кусочек. Получается, дело могло быть только во мне.

Желая избавиться от опухоли, я, должно быть, случайно повредил какой-то крошечный, но очень важный кровеносный сосуд. Невооруженным взглядом могло показаться, что он снабжает кровью опухоль, в то время как на самом деле мог проходить через нее насквозь к мозгу. Вот почему я оперировал так медленно, так осторожно, отрезая по крошечному фрагменту опухоли за раз. Но я должен был убедиться. Я внимательно просмотрел видеозапись операции, но так и не смог найти переломный момент. Я поговорил со своим ассистентом, с операционной медсестрой, с анестезиологом. Они понятия не имели, когда это могло произойти. Состояние пациента на протяжении всей операции не менялось.

Питер видел, как я терзаю себя. Его позиция заключалась в том, что я взялся помочь пациенту с опухолью мозга и справился с поставленной задачей.

Когда вскрываешь череп человека, всегда имеется риск, в том числе и риск смерти. Мозг человека не был предназначен для того, чтобы с ним играться. Не просто так он защищен надежным костяным футляром.