Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

– Такое случается, Джей, – сказал он. – Чувство вины пройдет не сразу, однако операция прошла правильно. Ты делаешь все, что в твоих силах. Ты используешь все имеющиеся в твоем распоряжении инструменты и все полученные тобой знания. И ты помогаешь, когда это возможно.

Обсуждение с Питером было сложным, но мне предстоял куда более тяжелый разговор. Непросто рассказать родителям мальчика о случившемся и о том, что, по моему мнению, пошло не так. Вместе с тем мне нужно было объясниться и перед своим пациентом. Прошли недели, прежде чем появились первые намеки на то, что он очнется. Как только мальчик пришел в сознание, я подошел к его кровати и постарался как можно мягче и понятнее обо всем ему рассказать. Было невыносимо видеть, как его маленькое лицо смотрит на меня, будучи не в состоянии что-либо сказать, не в состоянии даже кивнуть или закричать.

Как это часто бывает в подобных случаях, семья в каком-то смысле оказалась сильнее меня. Родители отметили, что теперь у их сына хотя бы нет больше рака. Я избавил его от опухоли, которая все равно бы его убила, за что они были мне чрезвычайно благодарны.

Это было так. У мальчика больше не было опухоли. У него не было рака. Но при этом у него больше не было и никакого качества жизни. Он лишился всего, что делает нас людьми.

Мальчик прошел интенсивную реабилитацию. В конечном счете он был помещен в специализированный реабилитационный центр. Их не хватает, и пациенту пришлось ждать несколько месяцев, пока не освободилось место. Ему предстояли долгие месяцы обучения всем самым простым функциям человеческого организма. Трахеостомическая трубка и желудочный зонд были оставлены на месте на несколько лет.

Этому мальчику теперь пятнадцать. Со временем некоторые важные функции восстановились. Он все еще дышит через трубку, но может говорить, а также шевелить руками и туловищем. Каждый год я осматриваю его и каждый раз вижу небольшие улучшения.

Больше всего, впрочем, изменилось его отношение. С того момента, как парень смог говорить, и пока не покинул нас после операции, он винил меня, больницу, родителей – всех вокруг за то, что с ним стало. Он был невероятно зол и ненавидел себя не меньше, чем нас. Мы потратили много времени, чтобы помочь ему приспособиться к совершенно новой жизни. Глупо было ждать от пациента, что он поймет, почему мы провели эту операцию. Мальчик лишь знал, что у него болела голова и он покинул операционную, по сути, парализованным.

Со временем, взрослея, парень начал постепенно принимать свою ситуацию – конечно, он все еще злится, но ведет себя уже иначе. Теперь, когда я на приеме говорю ему «это долгий тяжелый путь», «нельзя сдаваться, продолжай стараться» и прочие банальности, он, как это свойственно для подростков, ворчит и пожимает плечами, сидя в своем инвалидном кресле. Иногда перед уходом он показывает мне средний палец. Мне, правда, выпала возможность сообщить ему и хорошие новости. Опухоль не дала рецидив – оставленный мной кусочек, должно быть, сдался и отмер. Порой такое бывает. И теперь уже достаточно давно я могу считать его формально «вылеченным». Когда я сообщил это пациенту, он холодно ответил: «Ура, теперь я еще дольше смогу прожить в таком состоянии. В инвалидном кресле, не имея возможности даже самостоятельно сходить в туалет. Спасибо тебе большое, Джей». На такое мне нечего ему ответить.

Он определенно изменил меня одновременно с тем, как я изменил его. Речь, к слову, не о методах моей работы, так как в операции ошибки допущено не было. Злополучный кровеносный сосуд мог быть поврежден в любой момент, не обязательно тогда, когда я добрался до ствола мозга. Уверяю, подобное случалось с любым нейрохирургом на планете. Если и не случалось, то это лишь значит, что у него было недостаточно много пациентов. Либо он неправильно их оперировал. От несчастливой случайности никто не застрахован.

Скорее изменилось мое отношение. Я осознал, что качество жизни не менее важно, чем ее продолжительность. Этот маленький мальчик, который с тех пор так и не встал на ноги, без операции, вне всяких сомнений, был бы уже мертв. Судя по текущему положению дел, пациент, скорее всего, переживет своих родителей, как это и должно быть.

С другой стороны, возникает вопрос: выбрали бы вы пять лет качественной – «нормальной» – жизни, зная, что ваши часики тикают, или же предпочли бы прожить десятилетия с тяжелой инвалидностью?

В медицинской школе не учат различать эти вещи. Врачи должны лечить. Мы приводим пациентов в порядок. Мы сохраняем им жизнь. Не припомню лекции, на которой бы рассказывалось о том, как ничего не делать, пока пациент умирает на наших глазах. Может, сейчас такому и учат, но не тогда.

Из огромного числа пациентов, которых я оперировал, в данную категорию попадает довольно большой процент. Я проводил эту беседу с родителями, а также, если они были достаточно взрослыми, с самими пациентами. Насколько для них важно качество жизни?