Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

Что-то похожее можно наблюдать в токийском метро. Когда кажется, что в вагон уже больше никто не поместится, приходит работник в белых перчатках и запихивает внутрь еще парочку пассажиров. Места нет. Все сдавлены, как сельди в бочке. Тяжело дышать. Про чувство собственного достоинства можно уже позабыть. И все равно они умудряются впихнуть еще больше людей.

Киста, которую я ищу, по толщине раза в два меньше моего мизинца. Я приподнимаю заднюю стенку позвоночника, и передо мной предстает фиброзный мешок – твердая оболочка, окружающая спинной мозг. При помощи микроскопа, увеличивающего крошечное операционное поле, мы вскрываем этот мешок и накладываем временные швы, чтобы он оставался открытым. Победа. Я вижу кисту как на ладони, и она наполнена прозрачной жидкостью. Теперь нужно вскрыть кисту и удалить ликвор, а также «продырявить» ее – сделать в стенке новообразования как можно больше микроотверстий, чтобы оно больше не наполнялось.

Мы могли бы сделать один-единственный прокол, откачать из кисты жидкость, все зашить и ждать, пока у мальчика в следующие дни не начнут восстанавливаться функции тела. Это, впрочем, могло бы привести к осложнениям в будущем. К появлению кисты что-то привело, и какой бы ни была причина, из-за нее она и дальше бы наполнялась жидкостью. Спустя полгода мальчик снова бы оказался у нас с теми же самыми жалобами.

Вот почему недостаточно сделать только одно отверстие. Их нужно несколько – полдюжины, если удастся. У нашего организма есть надоедливая привычка заживлять любые повреждения, что обычно нам на руку, но в данном случае доставляет крайние неудобства. Если сделать два отверстия в кисте, одно заживет через шесть месяцев, а второе – через год. Если же сделать шесть, то должно сильно не повезти, чтобы они зажили все.

Закончив тыкать иглой, я зашиваю твердую оболочку, возвращаю на место срезанный «браслет» и закрепляю его. Он должен встать в точности как был, чтобы не нарушить биомеханику позвоночника. Если поставить его неровно, то мальчик может вырасти с искривлением позвоночника или другими проблемами.

Уходит примерно час на то, чтобы собрать пазл воедино и закрыть позвоночник. Наконец все вернулось на свои места. Удостоверившись, что закончены необходимые процедуры, я объявляю операцию завершенной. Операционная бригада может начать подготовку к тому, чем они должны были заниматься последние два часа. Мне же предстоит поговорить с родителями пациента, а потом ждать.

Я никогда не давал ложных надежд и никогда не сгущал краски. В этом плане я держусь где-то посередине. Я считаю, что пациент должен знать не меньше меня. Он должен понимать, каковы его шансы. Я предупредил маленького мальчика, что нам, возможно, удастся исправить его проблему, но все же гарантий, что это удастся, не было никаких. То же самое я сказал его отцу и матери.

Операция заняла примерно четыре часа. Решив, что пациенту ничего не угрожает, мы перевели его в послеоперационную палату. Мы начали во второй половине дня и закончили поздно вечером. В обычный день, когда у меня не запланировано операций, как это было сегодня, я успеваю к ужину домой. Если бы я поторопился, то, возможно, еще успел бы, пока еда полностью не остынет. Какой бы заманчивой, впрочем, ни была эта идея, я не мог уйти, не поговорив с родителями.

– Мы сделали все, что планировали, – сказал я.

– Вы все исправили?

Самый популярный вопрос.

– Мы избавились от кисты, но спинной мозг – крайне деликатная часть организма. Мы предотвратили дальнейший урон, но пока я не могу утверждать, увидим ли мы по факту какие-либо улучшения.

Постепенно мальчик начал приходить в себя. Я попросил его пошевелить ногами, но ничего не вышло. «Еще рано», – подумал я. Он так устал от всего перенесенного за день, что сразу же вернулся ко сну. Для одного дня достаточно. Попрощавшись с коллегами и родителями пациента, я отправился домой.

На следующее утро я, как обычно, проводил обход пациентов. У нас их было одиннадцать, и у каждого все весьма серьезно. Состояние каждого соответствовало тому, что я ожидал, даже у тех, кто лежал в реанимации. Двоих я разрешил выписать. Еще двоих подготовил к предстоящей в тот день операции. Когда же я добрался до пациента, которого мне втайне хотелось повидать больше всего, меня ждало сплошное разочарование.

Я пожелал доброго утра матери и отцу, а затем и самому пациенту. Очень важно включать их в любой разговор. Я поинтересовался, как прошла ночь, после чего обратился к медсестрам:

– Есть о чем сообщить? – спросил я.

Старшая медсестра ответила, что ничего серьезного не произошло:

– Температура, пульс, сон в норме. Рана не подтекала.

Мальчик не спал, и его появляющаяся между приступами боли улыбка вселяла надежду. Когда же я спросил:

– Не мог бы ты пошевелить своей ногой?

Он ответил:

– Нет.

– Точно? Уверен, что не можешь пошевелить большим пальцем на ноге?

Он посмотрел вниз на свою ступню и сосредоточился. Ничего не произошло.

Я слегка коснулся его ног, но мальчик ничего не почувствовал. Все было в точности как и перед операцией.