Девочки на войне. Путешествие Долбоклюя

Хотя нет, крайней степенью цинизма были однажды введенные в том же секторе А пропуска на машины. В качестве пропусков в штабе широко предлагались наклепанные на цветном принтере бумажки размером с визитную карточку. Надо ли говорить, что на все машины их не хватило (бумага и тонер — вообще хронический дефицит в армии)? Надо ли говорить, что вопрос легко решался посредством использования того же цветного принтера? И самое интересное — надо ли говорить, что законный путь получения этого пропуска для, например, сотрудников МО в командировке в зону АТО, которыми мы были на тот момент, — приехать в штаб сектора, который находился примерно в центре сектора, въезд в который и проезд по которому осуществлялся по этим же пропускам? Это армия, детка. Уж совсем не знаю, надо ли говорить, что по итогу нашей бурной активности в финале у нас было три законно выданных в штабе сектора пропуска на каждую машину? А шоб було. А то мало ли.

То ли ввиду каких-то директив, то ли просто от фрон­товой скуки в какой-то момент времени сухой обмен паролями превратился в жизнерадостный театр с «шифрованием» пароля в осмысленной фразе. «Откуда едем? — Из Бердичева, крестьяне. — А, на Париж? — Угу». Что, разумеется, систематически приводило к казусам. Ну типа: «Куда едем? — А на Марьинку. — Ок, а едем куда? — На Марьинку, бля, родной!»

...Мы гнали машину по туманной трассе, пытаясь успеть до восьми утра проскочить все блокпосты, чтобы не париться добыванием нового пароля.

— Красик бы успеть хотя бы, там всегда толпа на блокпосту... — сказала Катя.

— 7.34, — ответила я, — топи тапку, может, еще и в Селидово успеем.

— 7.46, — констатировала Катя в Селидово. — Есть шансы на Карловку.

Мы прошли Карловку в 7.58 и загрустили. Последний блокпост нам точно не давался. Катя переключилась на третью и поползла по ледяной дороге печальной черепашкой. Мы подъехали к блокпосту. Замерзший боец устало махнул автоматом и прокричал: — А, привет, ехай нахуй, не тормози.

— Сколько тут езжу, а пароль все не меняется, — философски подумала вслух я.

* * *

...Это был единственный приличный туалет верст на сто кругом...

Слушайте, ну я не виновата, что оно всегда так начинается. Такая уж поганая карма — ни одна хорошая история не начинается со слова «салат». Хотя нет, но про оливье — в какой-нибудь следующий раз. А вот туалеты — это наше все.

Итак, это был единственный приличный туалет верст на сто кругом. Ну то есть как... приличный. Со­гласно любой общедоступной шкале этот дощатый скворечник с сердечком в двери и огромным крючком заработал бы примерно 10 звезд, но когда на дворе стоит начало 2015 года и главное правило, которое в тебя вбили уже давно: никогда! ни при каких условиях! не сходить! с асфальта! — дощатый скворечник кажется тебе величайшим открытием цивилизации и ты пробираешься к нему от машины сквозь липкий, мокрый, ледяной февральский снег с каким-то даже удовольствием...

Телефон зазвонил неожиданно. Я подпрыгнула. Я еще не привыкла к этому чуду враждебной техники, купленному мной на годовые бонусы за честное просиживание штанов в офисе. На экране горело «Папа». Ну, если у вас когда-нибудь был папа, вы знаете, что в таких ситуациях лучше отвечать вне зависимости от окружающей действительности.

Я потянула слайдер. Телефон не среагировал на ледяную руку и продолжал разрываться. Я быстро подышала на пальцы, засунула руку под флиску, прижала ее к животу и подержала несколько секунд. Телефон продолжал орать. Я вынула слегка согревшуюся руку и потянула слайдер снова.

— Привет, как дела? — быстро сказал телефон папиным голосом. — Послушай, ты хочешь шубу?

— Что? — тупо спросила я.

— Шубу, — сказал папа.

— Какую шубу? — спросила я медленно.

— Из бобра, — ответил папа. Логика в дискуссии считается нашим главным семейным оружием.

— Ага, — сказала я. — Из бобра. Бобер — это такое млекопитающее. Оно строит хатки в реке. Потом его ловят и шьют из него шубы. Пока все понятно.

— Молодец, — оценил папа семейную черту. — Ну?

— Ну я поняла, — сказала я. — Я одного не поняла, какая связь вот этого всего со мной?

— Я. Купил. Тебе. Шубу, — сказал папа. — Из бобра.

— Папа, — вкрадчиво спросила я, — скажи, что конкретно из 37 лет нашего знакомства привело тебя к мысли, что мы с Шубой из Бобра можем сочетаться в одной реальности?

— Дочь моя, — сказал папа, — ты, между прочим, моя единственная дочь. Я купил тебе шубу. Потому что ты девочка. И тебе нужна шуба.

Я медленно провела по себе взглядом — от исцарапанных носков берцев, через лыжные штаны — черт, хотела же зашить дырку на колене, по ярко-красной лыжной куртке на пять размеров больше (еще только через месяц я пойму, что это плохая идея, когда однажды на голову мне упадет срезанная ветка), через воротник флиски и до растрепанной рыжей пряди, выбившейся из-под шапки.

— А, ну да, — согласилась я, — я девочка. Точно. Забыла, прости.

Папа проигнорировал мой сарказм.

— Так вот, — терпеливо объяснил он. — Ты девочка. Папа купил тебе шубу. Ясно?

— Пап, — спросила я, — а без этого никак нельзя обойтись?