Дискурсы Владимира Сорокина

В «Дне опричника» Сорокин если не закладывает в текст возможность двойного прочтения, то по крайней мере предполагает eel 114. Трактовка, в которой предметом референции выступает не дискурс, а реальность, по-своему оправданна. Возможность политической интерпретации — еще один шаг Сорокина «к массам» после обращения к популярной культуре в «Голубом сале» и заигрывания с эзотерикой в «Ледяной трилогии». Поэтому у исследователей возникал еще один соблазн — в очередной раз делать далеко идущие выводы о «новом Сорокине», приписывая ему своего рода политический «реализм» в духе «„отображения действительности“ в мейнстримной литературе» 1115.

Сам Сорокин в заявлениях о (не)принадлежности его произведения концептуалистской традиции снова противоречив. То и дело всплывающие противоречия касаются злободневности и сатирической направленности «Дня опричника». В 2006 году Сорокин сказал в интервью Марине Сурановой: «Москва за последние 10 лет стала цитаделью „новых опричников"» 1116. В разговорах с западными журналистами писатель особенно склонен подчеркивать политический подтекст: «Конечно, это книга о современности. Которую описать можно, к сожалению, только средствами сатиры» 1117. Однако в том же интервью журналу Der Spiegel Сорокин отказывается называть «День опричника» сатирой на Путина 1118. Во многих других беседах, например с Александром Вознесенским, Сорокин не устает подчеркивать, что его повесть «не сатира»: «Не надо смешивать литературу и жизнь» 1119.

То же самое касается вопроса о наличии или отсутствии преемственности между ранними произведениями Сорокина, «Ледяной трилогией» и «Днем опричника». Сорокин настаивает, что между его текстами существует преемственность, основанная на концептуалистском методе письма — обращении к «чужим» дискурсам. Отвечая Дмитрию Бавильскому, Сорокин называет путь, проделанный им после написания «Трилогии» в процессе работы над «Днем опричника», «возвращением» к своим ранним произведениям, «к авторскому свободному языку» 1120. Оценка Бавильским «Трилогии» как «тупикового пути» традиционного нарратива1121 не менее красноречива, чем его же мнение о «Дне опричника» как «типичном для Сорокина языковом „трипе", создании самодостаточной, автономной языковой реальности»! 122, что применимо и ко многим ранним сорокинским текстам.

Так можно ли в связи с написанной в 2006 году повестью «День опричника» задать тот же вопрос о «новом Сорокине», который Игорь Смирнов в 2004 году задал в ходе дискуссии вокруг «Льда» и «Пути Бро»?1123 Возможно, ответ уже содержится во втором из двух вариантов, которыми Ольга Богданова отреагировала на вопрос Смирнова: «Новый Сорокин или новый концептуальный проект Сорокина?» 1124. После «Голубого сала» Игорь Смирнов усмотрел в эволюции Сорокина отказ от уже сделанного 1125, но это неверный вывод. Путь Сорокина — это путь противоположных, но не противоречащих друг другу отрицаний: «<...> заявляя об отходе от концептуализма, [Сорокин] только продолжил ранее начатую игру <...>» 1126.

Это справедливо в отношении как «Трилогии», так и метадистопии 2006 года. Сорокин лишь меняет объекты своих метадискурсов, в числе которых оказываются эзотерика и политическая антиутопия. Однако основной вектор его творчества остается прежним: он продолжает воспроизводить другие дискурсы и имитировать чужую речь. Попрощавшись с соцреализмом, Сорокин в «Трилогии» концептуально переосмыслил вновь проснувшийся в постсоветском обществе интерес к эзотерике. В «Дне опричника» он придерживается той же стратегии, только предметом концептуализации теперь становятся сатирические дискурсы о неоавторитарных тенденциях в путинскую эпоху и подражание многочисленным постсоветским историческим романам-антиутопиям 1 127 — деталь, которую отметил также и Андрей Немзер, давний критик Сорокина 1128.

Упрощенные интерпретации, основанные на буквальном политическом прочтении в духе «„отображения действительности" в мейнстримной литературе» отступают на второй план перед еще одним буквалистским толкованием: восприятием литературной метадистопии Сорокина как самоисполняющегося пророчества, которое находит подтверждение в политической и социальной реальности лишь после публикации. В 2008 году

Керстин Хольм предложила новый взгляд на повесть как «программу» последовавших за ней политических убийств 1129. По мнению Александра Архангельского, метафора опричнины предвосхитила нарастающую закрытость российского общества после вторжения в украинский Донбасс 1130, а Теодор Тротман заметил, что «функцию опричников в реальной жизни взяли на себя [Александр] Залдостанов [по прозвищу „Хирург"] и [пропутинский байкерский клуб] „Ночные волки" <...>» 1131.