Дискурсы Владимира Сорокина

Последняя — и самая проблематичная — политическая трактовка сорокинского «Опричника» выразилась в перформативном усвоении апологии тирании, звучащей из уст Комяги. Сторонники репрессивного режима воспринимали книгу Сорокина как самую настоящую утопию и руководство к дальнейшим репрессивным действиям 1132. В 2008 году Михаил Леонтьев, один из авторов книги «Крепость Россия», открыл в Москве модный ресторан «Опричник» 1133. Когда участники арт-группы «Война», устраивающей политические перформансы, заварили вход в ресторан металлическими листами, круг взаимных влияний и заимствований замкнулся: если Сорокин в «Опричнике» изобразил тяготеющее к закрытости общество, то такие люди, как Леонтьев, переняли его метафору в качестве маркетингового хода, а активисты из группы «Война», заварив дверь ресторана, повторно материализовали предложенную Карлом Поппером классическую метафору закрытого общества. Благодаря подобным коммерческим переосмыслениям метафоры опричника художественный текст Сорокина стал частью повседневной культуры.

В 2008 году вышел сиквел «Дня опричника» — сборник «Сахарный Кремль», состоящий из пятнадцати рассказов. В нем представлена еще одна картина дистопического «Нового Средневековья», на этот раз датированная 23 октября 2028 года. В центре «Сахарного Кремля» — ужасающая нищета и каждодневные страдания населения, а действие снова происходит в деспотическом государстве недалекого будущего, где иссякли нефть и газі 134. Односторонний монолог палача дополнен точками зрения занимающих подчиненное положение жертві 135. Сахарный Кремль, давший название сборнику, не только декоммунизированный фетиш, перекрашенный, как и в «Опричнике», в белый цвет, но и леденец, бесплатно раздаваемый гражданам для приема внутрь 1136 как пропаганда и почитаемый ее покорными потребителями как святыня 1137. Контраст между сакрализацией власти и бедностью, в которой живут люди при репрессивном режиме, «развенчивает созданный Комягой миф о [могуществе и процветании репрессивной] России» 1138. Дискурс тоталитаризма снова выступает здесь как метадискурс, а не как историческое «отображение действительности» путинизма до 2006 года.

Глава 11. «Метель» и автоаллюзии метаклассика

Сорокин никогда не останавливался перед использованием банальных стереотипов, связанных с Россией 1139, будь то водка и соленые огурцы в Hochzeitsreise, деревня в книге «В глубь России» 1140 или сибирский лед в «Трилогии»1141. Когда в конце марта 2010 года повесть Сорокина «Метель» вышла в карманном (13 на 17 см) 303-страничном издании, центральная для нее метафора снежной бури заставила некоторых читателей думать, что Сорокин в очередной раз обратился к дискурсам о русской зиме 1142. Однако налицо по меньшей мере одно существенное отличие: если льду, упавшему вместе с Тунгусским метеоритом, приписывались живительные чудодейственные свойства, то метель, давшая название повести, явно губительна для всех персонажей.

Тема смертельно опасной пурги, очевидно, встречается во многих более ранних произведениях русской литературы 1143. Анализируя «Метель» Сорокина, литературоведы перечисляют относящиеся к этому пласту тексты. Наталья Андреева и Екатерина Биберган, перечисляя содержащиеся в повести аллюзии, указывают на высокую степень интертекстуальности: «Обилие интертекста („чужого текста") в повести <...> Сорокина обращает на себя внимание» 1144. Российские исследовательницы упоминают в основном русские пратексты, в том числе роман «Гиперболоид инженера Гарина» А. Н. Толстого (1927), рассказ А. П. Чехова «Ионыч» (1898), повесть А. С. Пушкина «Метель» (1831) и рассказ Л. Н. Толстого с тем же названием (1856), ряд «вьюжных» стихотворений М. Ю. Лермонтова и С. А. Есенина и множество разбросанных по тексту отсылок к классическим реалистическим произведениям, таким как «Отцы и дети» И. С. Тургенева (1862) или «Униженные и оскорбленные» Ф. М. Достоевского (1861), и так далее. Хотя Андреева и Биберган не утверждают, что их список — исчерпывающий, поразительно, что авторы упускают из виду другой рассказ Льва Толстого, «Хозяин и работник» (1895): хотя название рассказа не отсылает напрямую к метели, его более чем уместно вспомнить в данном контексте. В этой главе я попытаюсь показать, что «Метель» Сорокина с ее завораживающим калейдоскопом интертекстуальных аллюзий следует рассматривать в первую очередь как попытку переписать «Хозяина и работника» и как сжатую трактовку Сорокиным этических воззрений Толстого.