Дневник еврея. Поэма

Устал, дыханье перебив,

И завалился в пепел,

Я силы все на крик сгубив,

Закрыл глаза на крепе.

Проснулся, в животе урчит

И голова вся кругом.

Нога безудержно болит,

Опухшая с натугом.

Привстал пустой, как пуст сосуд,

Что никому не нужен,

Плевать, что эти изорвут,

Плевать на люд недружен.

Плевать, что надо уходить

И двигаться украдкой,

Узнают – захотят избить

В своей манере гадкой.

Я шёл, мне было все равно

Тут мир совсем жестокий,

Людей, пропитанных на зло,

Безбожников убогих.

Ступал и даже не смотрел

На улицу, прохожих.

Меня добил сей беспредел

Животных не пригожих.

Они, возможно, сатана,

Что скрылся под одеждой,

И ад теперь эта страна,

Без права на надежду.

Забрали близких мне людей,

Убили для показа,

Склонен в коленах Иудей,

Вы для него проказа.

Я шёл без времени, без сил,

Без мысли трезвой доброй,

Мне этот мир теперь не мил,

В своей подачи скорбной.

Как оказался дома я?

Ведь с  памятью все склочно.

Где трость, помощница моя,

Уже не знаю точно.

Я даже точно не пойму,

Прошёл я мост иль мимо?

Солдаты были на мосту?

Мне все необъяснимо.

Я точно знаю, я заснул

И спал я боле суток,

И словно в вечный сон шагнул,

Что был собой не чуток.

А по утру я не вставал,

Лежал и ждал кончины,

Я для себя уже понял:

Мне жить тут нет причины.

Не встану – лучше уж умру

Но этим не достанусь,

Закончу с дьяволом игру,

Ждать смерти тут останусь.

Ну, что ты, смерть, иди за мной,

Я встречу подготовил,

Бери меня своей рукой,

Я шепотом злословил.

Но вместо этого пришёл

Мой друг австрийской крови,

В кровати он меня нашёл

И чуть нахмурил брови.

«Я вижу, ты поник совсем,

Вчера к тебе подался,

Наверно, видел ты проблем?»,

Негромко он раздался.

Скажи, как встреча та прошла,

Что ты готовил с другом?

А та семья тебя нашла?

И что с твоим недугом?

Ты что? Как будто не живой?

И взгляд – стекло, два круга?

Тебе тут плохо? Ты – больной?

Трясёшься с перепуга?

Тебя опять хотели бить?

Ты что молчишь и смотришь?

Иль ты не можешь говорить?

Во мне врага усмотришь?

За то, что не пошёл с тобой

И не помог той встрече?

С еврейской той дружной семьёй?

К кому пошёл далече?

За то, что оскорблял жида?

За взгляд правдивый к люду,

Или убита та семья?

Иль отравился блюду?

Ответь хоть на один вопрос

И не молчи, как мертвый,

Не заводи меня в разнос,

Я пред тобой, как стертый.

Ах, так ну ладно, я пошёл,

Я право не достоин,

Чтоб ты врагом меня тут счёл,

Вот и лежи убоин.

Он удалился, злой, как черт,

Ударив дверью громко

И ведь, конечно, не поймёт

Души моей, что ломка.

Ну, ладно, такова судьба

И путь у нас тут разный,

Ему – арийца бытия,

А мне – конец ужасный.

И я опять закрыл глаза

В надежде свет покинуть,

В дали уж слышится гроза,

Под гром ее бы сгинуть.

Раскат, за ним ещё один,

Проснулась тут стихия,

Рисуя звуками картин,

Как будто бдит мессия.

За мысль, что загнал в себя,

За ценность этой жизни,

Забыв, что ждёт ещё семья,

А я живу  корыстью.

Надутый, проиграв лишь бой,

С войной ещё я встречусь,

Ведь мне назначено  судьбой,

А я вот так увечусь.

Отец бы точно не хотел,

Чтоб сын без цели сдался,

Чтоб перед сложностью робел

И с жизнью сам расстался.

И только гром, ударя вновь,

Мои разбил сомненья,

Я должен слышать семьи зов

И пережить гонения.

Ах, мама, где ты там теперь,

Когда увижу снова,

Лишь бы здоровы, без потерь

И тёплого вам крова.

Я понял смысл, надо жить

Во что бы то ни стало

Конец терзаниям положить,

Что душу так трепало.

Прошёлся взглядом вдоль стола,

Увидел тень от мышки,

Наверно, страшна ей гроза,

Что шлёт лучи от вспышки.

А может, кушать нужно ей,

Она в ночи прожора,

Я не кормил уж пару дней,

Изголодалась скоро.

Пришлось немного отломить

Горбушки, что черствела,

С заботой начал я кормить,

Смотря, как она ела.

Она – малютка, словно шар

И мех ее волнистый,

Я приручил, иль это дар,

Подаренный мне истый.

Теперь я мог ее поднять

И повертеть  руками,

И я решил себя занять

Игрой «Пушка» зубами.

Дал черствой булки укусить

И он послушно скушал,

Когда уже он будет сыт?

Я только хруст и слушал.

Мышонок будто доверял

И вовсе не боялся,

Да мне забавно, как играл

И полностью поддался.

Спасибо, милое дитя,

Что даришь ты мне радость,

За смыслы жизни бытия,

Что так сейчас во сладость.

Ты, словно, старенький дружок

Мне дан на утешения,

Сомнения мосты ты сжёг,

Души принес спасение.

И я поступок твой ценю

Премного благодарен,

Ты даришь свет, минуя тьму,

Ты мне судьбой подарен.

Ты вроде мышка, но не так -

Ты для меня опора,

На вид пушистый ты простак,

Но говоришь без слова.

Тебе, наверно, все ровно,

Что дом делил с евреем,

Кой сиротой живет давно

И чтят его злодеем.

Ты показал, что жид – не враг,

А люд другого складу,

Что не достоен он тех драк,

Что чинят им не ладу.

Я отпустил его гулять

И чувствую надежность,

Которую позволил взять,

Минуя дружбы сложность.

И с этой мыслью я уснул

От тёплой той поддержки,

Надежды он в меня вдохнул,

Не тратясь на издержки.

А утром не пришёл мой друг

Австрийского посола,

Наверно, понял мой недуг

О неприязни слова.

Что он так часто говорил

О ценности евреев,

Такого я бы не простил

Не одному злодею.

Дозреет или подрастет,

Не мне решать, как будет,

Но непременно он найдёт

Поддержку в грязном блуде.

И он пойдёт громить людей

И отбирать чужое

Под возгласы: «Евреев бей»,

Сжигая все живое.

Сжигая всех, кого ты знал

И всех, кого не помнил,