Дневник еврея. Поэма

Что подменяет смыслы.

Наверно, я сошёл с ума

И потерял рассудок

От этой участи жида,

Я выдал сей поступок.

Что рассказал, кто я такой,

Поплакался прилюдно,

Делился горькую судьбой

Вот так вот безрассудно.

Зачем я это совершил,

А может быть, от боли,

Что так давно в себе копил

Излить себе позволил.

Лежал и думал обо всем,

Что было и что станет,

Как скоро этот строй снесём?

Куда он нас затянет?

Старушка, царствие её,

Тогда ещё сказала:

«Не ограничится зверьё,

И это лишь начало».

Спасибо ей за все дела,

Что знания давала,

Учила с ночи до утра,

Усилий прилагала.

И тут заметил странных дел,

Точнее разговоров,

Ведь я не спал, а чутко бдел,

Гоняя мыслей ворох.

 «Давай, веди сюда солдат,

Пока жиденыш  спящий,

А я останусь охранять,

Ведь он лежит не зрящий».

И тут услышал двери стук,

Что был довольно тихим

От фразы накатил испуг

Обманом этим лихим.

Я начал думать и гадать,

Но голос сам ответил:

«Жидов, их надо истреблять»-

Он шёпотом подметил:

«Вы разрушаете страну,

Что вас кормила суки,

И развязали нам войну

Чтоб ваши тешить скуки.

Теперь в ответе каждый жид,

И это будет с каждым,

От нас никто не убежит,

Вас истребим однажды»

О, Боже, что он говорит,

Точнее, шепчет тихо,

Он называет меня жид,

Знать, обуздал он лихо.

Хоть из деревни, но такой,

С худой мыслёй подгнившей,

И нет в нем доброты людской

И сострадания к ближним.

И что мне делать? Как уйти?

Чтоб этот не заметил,

Что повстречался на пути

И в поле том приметил.

Да лучше б съеден был волком,

Что с ночи за мной гнался,

Растерзан был его клыком

И там, в лесу, остался.

Чем видеть гниль среди людей,

Что выдают любезность,

Себя считая за судей,

Марая слово «честность».

А я – дурак, им все сказал

В надежде на поддержку,

О, Боже, если б только знал,

То сделал бы издержку.

Ну, ладно, надо уходить,

Но как отвлечь подонка,

Что тут решился сторожить

Юнца, почти ребёнка.

И я не стал долго решать,

Вскочил к двери проема,

Не мог военных тут я ждать

На койке с полудрёма.

Но мне дорогу преградил

Тот злобный неприятель,

Что про евреев говорил

С речами как каратель.

Он точно выдал мне удар

По мышке, что в кармане,

С которого в тотчас  упал,

А дальше все в тумане.

Он приподнял за ворот вверх,

Я по карману шарил,

Рукой нащупал мокрый мех

И промеж ног ударил.

Он от удара отскочил,

Согнувшись в диком вое,

А я носком в лицо добил,

Оставив на покое.

Он плюхнулся, как не живой,

И потерял сознание,

А, может, я убил ногой,

Нет время на познания.

Я ломанулся за порог

И побежал к дороге,

Прийти в себя никак не мог,

Да и гудели ноги.

И понял сразу, мышки нет,

Убил лукавый разом,

Лишь на кармане крови след,

Что режет глаз окрасом.

Но проверять не мог сейчас,

Ее дел состояния,

Ведь чуя, что не ровен час,

Воздастся за деяния.

Что тот очнулся очень злой,

С желанием дать мести

И не простит удар ногой,

Что выдал я без чести.

Мне нужно срочно уходить

Туда, где фронт, сражения,

Чтоб участи не разделить

Мохнатого творения.

Мне очень жалко малыша,

Что стал моим партнером,

От горя колется душа,

Он был приятен взором.

Зачем забрал его с собой,

Он был хозяин дома

И должен жить другой судьбой,

Не пасть от перелома.

И вот я снова на путях,

Бегу без остановок,

Совсем забыв про боль ногах

От этих страшных гонок.

Но стоит дальше уходить,

Пока есть во мне силы

Догонят эти, будут бить

И изведут на вилы.

Уже бегу часов так пять

С привалом, передышкой,

На остановках смотрю вспять

Да и борюсь с отдышкой.

Темнеет быстро, значит так,

Закончили интрижку,

Кто будет по лесу искать

Безумного мальчишку.

Кому он нужен, жидов сын,

Зачем искать с ним связи,

В лесу не выживет один,

Умрет в болотной грязи.

И эту мысль я принял

Как финиш эстафеты,

Устроил небольшой привал

Лучами солнца взгретый.

Извлёк убитого зверька

И, слезы вытирая,

Почувствовал, как бьет тоска,

Внутри меня съедая.

Теперь я точно стал один

В лесу огромном – дико,

Дремуч, ужасен, нелюдим

И чаща тут безлика.

Я должен друга похоронить

К которому привязан,

Успел его я полюбить,

И многим уж обязан.

И я рукой вскопал земли

И положил мышонка,

На веки тут в земле усни,

Окончена уж гонка.

Поставил крестик, закопал

И дальше в путь-дорогу

По бесконечной длине шпал,

Что приведут к чертогу.

Ах, как же ночью хорошо

Идти под светом лунным,

Ведь без луны вообще темно

И краски очень скудны.

А то ли дело под луной

Такой большой и светлой,

Что разбавляет темнотой,

Страшащей и оседлой.

Лишь слышно выкрики совы,

Что вышла на охоту

И колыхание травы

Ветрами по болоту.

И тут, наверно, все равно,

Кто ходит ночью темной,

И человеку не дано,

К природе он приемный.

И я так шёл по темноте

Не первый час в дороге,

Проснулась жажда уж во мне,

И сильно гудят ноги.

Не в силах больше так идти

Свернул на поиск водицы,

Ведь без неё мне нет пути,

Глоток ее б частицы.

Решил тут рядом поискать

И в лес не углубляться,

Да глаз с дороги не спускать,

Не хочется теряться.

Да и наверно, впредь умней

Я буду, это точно,

Не говорить всем, что еврей,

Хоть тет-а-тет, хоть очно.

Мне нужно временно схоронить

Мой род и принадлежность,

Чтоб не пришлось потом платить

За выводов поспешность.

Ещё бы имя поменять

И правды о родимых,

Чтоб повсеместно применять

В местах, где я гонимый.

Наверно, буду я Леон,

Вполне простое имя,

Звучит легко, как львиный звон,

И краткость ощутима.

Ну, а по роду – сирота,

Звучит довольно хлестко