До Библии. Общая предыстория греческой и еврейской культуры

Царство кромешной тьмы, где пребывают мертвые, именуется Эребом (Илиада, 8: 368; 16: 327; Одиссея, 10: 528; 20: 356), и расположено оно на Западе (Одиссея, 12: 81). В Египте место обитания мертвых также определено на Западе, и не должно быть особых сомнений в том, что микенская и египетская концепции связаны друг с другом. Тем не менее слово «Эреб» взято взаймы из семитского языка, а не из египетского. На иврите ‘éreb означает «вечер», имея в виду закат солнца; а ma^carāb (от того же корня) — «запад». На угаритском ‘rb špš означает «заход солнца» или «запад». На аккадском erêb šamši означает «заход солнца» или «запад». Поскольку гомеровский Эреб — семитское слово, означающее «запад», а также имеющее в египетском — значение «Запад» как место пребывания мертвых, той же самой идеей должен быть проникнут и семитский мир. Поэтому мы можем назвать эту концепцию восточносредиземноморской из-за ее распространения, даже при том, что Египет (где она впервые проявилась, насколько говорят наши материалы) мог быть центром, из которого эта идея была разнесена по свету.

Эпитет бога Аида, «конями гордящемуся», появляется в Илиаде, 5: 654. На угаритском мы встречаемся со связанной концепцией в Рефаиме, божественных обитателях страны мертвых, которые разъезжают на конных колесницах.

В отличие от более древних литератур Ближнего Востока, тексты Восточного Средиземноморья времен Амарны и Микен сталкивают нас с повсеместно распространенной темой романтической любви и брака. В истории Беллерофонта сохраняется более ранняя позиция, где склонная к адюльтеру жена пытается соблазнить честного молодого человека, но, потерпев в этом неудачу, клевещет на него. Эта история с ее портретом женщины в роли возмутителя спокойствия встречается в египетской истории «О двух братьях» и в цикле Иосифа в Бытии. Древние легенды Библии изображают женщину как источник дурного влияния на мужчину начиная с Евы — прародительницы нашей. В эпосе о Гильгамеше Иштар (божественный прототип женской половины человечества) описывается как несчастье для своих мужей и любовников. Вместе с индоевропейскими вторжениями в Восточное Средиземноморье проникло новое отношение к женщине. Хеттский царь Хаттусили III (Апология, 9: 3: 1) рассматривает свой брак как предопределенный богами. Эта Апология полна выражений ласки к своей суженой, прославлений любви мужа и жены, а также благословений продолжению рода в рамках счастливой семейной жизни. Греческий (как и индоарийский) эпос полон материала на эту тему. Любовь Ахиллеса и Бри-сеиды, Одиссея и Пенелопы, Гектора и Андромахи и т. д. пронизывает повествование Гомера. Елену нельзя заменить другой женщиной; она дороже всех остальных женщин, и никто не может занять ее место. То же самое происходит с Хурраи в угаритской легенде о Крете; и с Сарой (Саррой) или Рахилью в Бытии. Слишком легкомысленным будет предполагать, что романтический подход к женщине был универсален, повсеместен. Эпос о Гильгамеше вовсе не лишен сексуальных мотивов, но в нем совершенно отсутствуют какие-либо следы любовной истории, хотя и затрагивается вопрос брака. Хорошую иллюстрацию из Среднего Египта дает нам Синухе, который женится на дочери правителя Ретеми, и она родила ему крепких, здоровых сыновей; и все же, когда у него появляется шанс вернуться в Египет, он бросает ее и своих детей навсегда без какого-то выражения сожаления.