Добаюкивание внутреннего ребенка. Нежная терапия детских травм, которые мешают во взрослой жизни

Слезы могут быть проживанием отчаяния. Отчаяние – это очень сильное состояние, состояние такого сильного страха, захваченности и невозможности исправить ситуацию.

Слезы могут быть слезами смирения. Когда мы переживаем невозможность чего-то или того, что находимся именно в этой ситуации здесь и сейчас.

Это могут быть слезы смирения с прошлым, слезы смирения со своим настоящим. Переживание, например, неизлечимой болезни, когда мы ничего не можем сделать и проживаем состояние принятия болезни.

И слезы могут быть слезами радости, когда переполняет счастье. Мы проживаем это настолько глубоко, соединяясь с ним, и плачем от этого. Это совершенно другие слезы.

Слезы могут быть слезами обретения. Когда мы встречаем то, что очень давно ждали. Женщина, которая давно мечтала о ребенке, рождает этого ребенка, и, держа его на руках, она обретает то счастье и тот дар, который так просила.

И суть таких слез в том, что они нас исцеляют.

Дело в том, что если мы посмотрим на ребенка в самом его начале, в самом его истоке, когда он только рождается, то мы увидим тотальность проживания чувств. Маленькие детки тотально и глубоко проживают все, что испытывают. Все эмоции. Например, гнев. Малыша может трясти от гнева, он краснеет целиком и полностью, всем телом, он становится таким заряженным и плачет с требованием. А когда ребенок плачет, переживая страх или боль, или впадает в состояние отчаяния, он плачет очень жалобно. Дети плачут, включая все свое тело в этот процесс. Они рыдают так, что их тело сотрясается. И эта пульсация прекрасно помогает снять напряжение. Смысл этого плача как раз в том, чтобы освободить тело от напряжения и прожить эти чувства полностью, отпуская их, выдыхая их. И когда маленькие дети плачут, они плачут именно так, как это целительно, как это задумано природой.

Затем дети, вырастая, встречаются, соприкасаются в своей жизни с тем, что слезы могут быть табуированы. Ведь если мама боится проживать свое отчаяние, свою печаль, свою боль и она не соединена со своими чувствами, она будет сильно пугаться, когда ребенок плачет. Пугаться и словно переставать дышать сама. Потому что если она не соединена с собственной болью, если она боится своих чувств, то ребенку она не будет одобрять проявление этих чувств. Своей тревогой мама может ребенку транслировать, что так делать не надо, плакать нельзя. И ребенок, очень глубоко любя маму, чувствуя это неодобрение, прекращает плакать. Так возникает запрет на плач. Боль застревает в груди, в горле, сохраняясь там до момента разрешения себе встретиться с этими чувствами и разрядить подавленную боль.

У многих гортань настолько напряжена, настолько там зажат и спрятан подавленный плач, что человек живет с тяжелым грузом в груди и в итоге перестает проживать и радость тоже. Потому что плач и радость друг с другом соединены.

Люди, которые позволяют себе глубоко и свободно плакать, на самом деле очень глубоко и свободно умеют радоваться, в их глазах горит огонь, они зажигаются, загораются какой-то идеей, они могут радоваться, как дети, прыгая, смеясь, визжа. А люди, которые подавляют в себе плач или плачут только глазами, не включая все остальное тело, они и радоваться не умеют.

Александр Лоуэн в своей книге «Радость»[4] пишет о целительной силе плача, рыданий и связи радости и плача. Также он утверждает, что самое пугающее нас чувство – это печаль.

Парадоксально, но почему мы боимся печали? Ведь это не угрожающее чувство. Почему мы его боимся? Потому что очень у многих людей сознательно или бессознательно есть такая убежденность, что если он поддастся этой печали и пойдет туда, то он погрузится в такую пучину отчаяния, в такую боль, которой нет дна, в бездну. Страх перед проживанием этого глубокого отчаяния останавливает нас от встречи с печалью.

А печаль – это чувство, которое помогает нам пойти настолько глубоко внутрь себя, что никакое другое чувство не является таким же надежным проводником в глубину. Если мы идем в печаль, мы можем по-настоящему встретиться с собой.

И то отчаяние, с которым мы встречаемся по пути к этой печали, зачастую не имеет отношения ко взрослой жизни. Это отчаяние живет в нас с самого детства, а может быть, даже с младенческого возраста. Оно может быть родом из ситуаций, когда мама не приходит или не кормит вовремя, или не дает тех ласк и эмоциональной соединенности, в которых жизненно нуждается младенец. И это глубокое отчаяние внутри – оно как бездна. Но на самом деле мы можем пройти его сквозь.

В «Добаюкивании» я часто встречаюсь с этим детским отчаянием. Потому что взрослый человек, пришедший в «Добаюкивание» и ложащийся в гамак, начинает регрессировать в тот возраст, где не было слов, не было еще возможности озвучивать свое состояние. Но память в нас об этом состоянии есть. Она живет только на уровне тела, и, когда мы погружаемся в свой доречевой возраст, включаются, поднимаются телесные переживания. Многие встречаются с отчаянием. Затапливающим, огромным, лавинообразным отчаянием.